Книга 1_Мой ангел-вредитель

Метнулась в сторону — он тенью за мной. Сердце трепыхалось где-то в горле. "Синдром жертвы" — адреналин "забивает" собой остальные гормоны, и, оказавшись в ловушке, ты теряешь способность трезво мыслить.

— Дэн, роль злодея тебе не к лицу, — я старалась говорить спокойно. — Давай сделаем вид, что ничего не было, и разойдемся по-хорошему.

Моя жалкая попытка уладить всё мирным путем показалась ему забавной.

— А в какой роли я бы тебя устроил? — промурлыкал Гайдарев, подходя ближе.

Меня медленно теснили от двери, не оставляя шанса удрать. Безжалостный и абсолютно трезвый Дэн вселял в душу какой-то животный ужас. Он прекрасно понимает, что творит, и сожалеть о содеянном не станет.

Из горла вырвался мышиный писк:

— Чего ты хочешь?!

Вместо ответа он попытался поцеловать меня и заработал пощечину. Практику мне в терапии обеспечили — о-го-го! Удар вышел неожиданно сильным и подарил мгновение форы, но только мгновение. Дали коснуться двери, после чего рывком оттащили обратно, едва не вывернув руку.

— Отпусти! Живо!

— А вот кричать не надо, солнышко, всё равно не услышат, — заявил Денис, не ослабляя хватки. — Никому нет до нас дела, малыш.

Не покидало ощущение фальши. Будто не Гайдарев, а злобный демон в его обличии силком удерживает в ординаторской, нарочно причиняя боль.

— Я н-не узнаю тебя, Дэн.

Он "нежно" швырнул меня на диван.

— Сам себя не узнаю, — Гайдарев накрутил на палец прядь моих волос, — но сейчас меня больше волнуешь ты. Никому не отдам, поняла?! — он резко дернул прядь, заставляя вскрикнуть. — Хорош извиваться! Ломаешься, как какая-нибудь гребанная девственница. Стремно выглядит.

Денис сошел с ума, другого объяснения не находилось. Выход один: нести всякий бред, чтобы отвлечь его. На мне халат, в халате телефон. Кому последнему набирала? Не важно, только бы не отнял...

— Хорошо, хорошо... Дэн, я сделаю всё, что ты скажешь, — мне аккомпанировали зубы, — но...

— Снимай линзы, — приказал он.

— Что?

— Линзы. Снимай, — Гайдарев освободил мои руки, давая возможность выполнить приказ, но продолжая внимательно следить за мной.

Сняла, правда, не с первой попытки: трудно подцепить линзу лежа, да еще и вслепую.

— Дай сюда, — он швырнул тонкие пленочки куда-то в сторону. — И посмей еще хотя бы раз напялить эту серую гадость. У тебя очень красивые глазки, солнышко, только красненькие немного.

Я заскулила.

— М-можно задать вопрос?

— Если только один, — он улегся поудобнее, прижимая меня к дивану. — Спрашивай, детка, до утра я совершенно свободен.

— На самом деле, у меня много вопросов, — пробормотала я. — Почему ты вдруг воспылал ко мне столь... ммм... нежными чувствами?

Он принялся расстегивать пуговицы на моем халате. Подавив панический вопль, удержала его руку и кокетливо хихикнула. Станиславский бы не поверил, но Дэн купился.

— Так не пойдет! Ответь сначала, а потом уж...

— Всё, что захочешь. Почему воспылал? — он затряс головой. — Короче, я давно понял, что люблю тебя, но боялся сказать. При одной мысли, что ты достанешься кому-то еще, становится страшно. И мерзко, как в душу харкнули. Хочется убить тебя, себя, его... Отомстить за всё. Ненавижу!

Мамочки! Разве можно так быстро слетать с катушек?! Денис Гайдарев, симпатичный веселый парень с выводком безобидных заскоков, не может никого убить! Да и слова какие-то ненастоящие, шаблонные. Как картонки.

— О ком ты говоришь?

Но Дэн был слишком занят своими планами мести, хватка ослабла. Воспользовавшись этим, осторожно повернулась.

— Не ерзай, — мрачно посоветовали мне, — иначе продолжу, наплевав на все вопросы.

— Н-не буду. Так о ком ты говорил?

Телефон лежал в правом кармане, а руку с этой стороны крепко держит Гайдарев. Что же делать?

— Я знаю, что он любит тебя, а ты — его. Этот гад тебя не достоин, слышишь?! Он никогда на тебе не женится, и пальцем не коснется! Не позволю!

Дэн принялся целовать меня, больно и грубо, жадно шаря руками по моему телу. Посреди хаоса мыслей набатом гудела самая глупая: "Чем ему Сашка-то не угодил? Они разве знакомы?" Помогите, кто-нибудь! Не может быть, чтобы вокруг не было ни души!

Плача от унижения, кое-как оттолкнула его, с трудом дотянулась до мобильника и набрала первый номер в списке вызовов.

— Помогите!

— О, Верка! Привет, мать. Чего там у тебя? — глуховатый басок Толяна.

— Толик, я в орди...

— Ах ты дрянь! — моя голова мотнулась в сторону. Телефон совершил полет и обиженно хрустнул. — Обдурить решила?! Убью!

Он схватил со стола нож — хотели бутербродов нарезать, а хлеб кончился, — замахнулся и...

— Пожалуйста, не надо! Дэн!

— ТЫ ЧТО, ГНИДА, ТВОРИШЬ?!

В ординаторскую ворвался Малышев в компании трех рослых санитаров. Вчетвером они оторвали от меня Гайдарева, позволив вскочить на ноги. Скорей бежать, куда угодно!

Я летела, не разбирая дороги, пока не столкнулась с кем-то и, похоже, сбила его с ног.

Спрятавшись в первом попавшемся туалете, защелкнула шпингалет и сползла на пол. Меня трясло. Дрожащими руками застегнула блузку и порванный халат. Слез больше не было, только в груди булькало что-то. Скуля как побитый щенок, я спрятала лицо в ладонях. Это сон, страшный сон, нужно проснуться, и всё закончится... Куснула себя за руку — не помогло. Не знаю, сколько просидела так: час, два или целую вечность.

Кто-то вошел в туалет и прикрыл за собой дверь. Всё-таки нашли! Затихла, но непроизвольное шмыганье и хриплые выдохи сдали со всеми потрохами. Резко, как затвор винтовки, клацнул шпингалет, меня подхватили на руки. Слабо дернулась и обмякла: делайте что хотите, а лучше просто убейте, чтобы никому не досталась.

Очнулась я в каком-то помещении, укрытая до подбородка теплым покрывалом. Голова разламывалась на куски, глаза болели и слезились от неяркого света. Постепенно привыкая к освещению, различала предметы смутно знакомого интерьера. Летний пейзажик на стене я точно видела, вспомнить бы еще, где. С губ сорвался тихий стон, комната поплыла куда-то влево.

— Потерпите, сейчас полегчает.

Кто-то осторожно протер мой лоб и виски влажной тряпкой. Мир перестал кружиться, только слегка покачивался, как поезд. Я прищурилась, моргнула и лишь после этого сумела разглядеть сидящего передо мной человека.

— А...

— Лучше молчите, — посоветовал Воропаев. — Всё в порядке... вещей.

Предупреждая просьбы, он поднес к моим губам кружку с водой. Выхлебала всё до последней капли и совладала, наконец, с голосом:

— А где... Денис?

— В ближайшее время мы его не увидим.

— Что с ним... было?

— Трудно сказать. Похоже на конкретное психическое расстройство, — неохотно ответил Артемий Петрович. — Что делать — ума не приложу.

Сдерживаемые слезы прорвались наружу, смывая дамбу адекватности. Почему, почему это происходит со мной?! Чем я провинилась, кого обидела? Я ревела белугой, мечтая поскорее провалиться сквозь землю. Только бы не видеть и не слышать, не смотреть людям в глаза. Все многолетние старания насмарку, а ведь я так хотела... так старалась...

— Вера Сергеевна, блин! Мне тоже жалко Гайдарева, давайте плакать вместе. Вера Сергеевна, — Воропаев обнял меня, быстро и крепко. — Ну, всё, всё, кончайте сырость разводить.

— Я и не развожу-у-у!

Не отдавая себе отчета, уткнулась лицом в его халат и заплакала еще горше. Пока я ревела, он гладил мои волосы и вздрагивающую спину, шептал что-то невнятное, ободряющее. Так поступали родители, когда я маленькой кричала во сне.

Рыдания стихли сами собой, сменились икотой и негромкими всхлипами. Замерла в объятиях Воропаева, боясь пошевелиться. Белая "жилетка" промокла насквозь, ее украшали разводы потекшей туши. Теперь я должна ему новый халат.

— Успокоились? — зав терапией отстранился и протянул мне платок. С перепугу показалось, что он извлек его прямо из воздуха.

— С-спасибо.

Утерла зареванные глаза. Со стороны, небось, красота неописуемая.

Воропаев внимательно следил за мной. Он беспокоился... Конечно, беспокоился! В его отделении едва не произошло зверское убийство, любой бы забеспокоился. Вот только... он выглядел ужасно усталым, таким... непривычно беззащитным. Воропаев, который держит марку, что бы ни произошло!

Мне вдруг захотелось обнять его, чисто по-дружески. Вот как он меня минуту назад...

Пришлось задушить это чувство в зародыше. Понимала, что не оценит.

— Артемий Петрович, что же теперь б-будет?

— А что будет? Поедете домой, отлежитесь денек, придете в себя, а потом думайте, сколько душе угодно. Земля-то вертится, значит, жизнь продолжается, а вам еще ординаторскую наряжать.

— Но... как мне теперь ходить сюда? — задала я один из тревожащих вопросов.

— Спокойно, подняв подбородок повыше. О сегодняшнем ЧП знают не больше десятка человек, да и те не станут молоть языком: повезло с контингентом. Анатолий Геннадьевич спасал вашу жизнь, будучи весьма навеселе. Полагаете, он будет болтать?

Да уж, если бы не Толян, лежать сейчас моему трупу в морге, анатомам на потеху.

— Я попросил Антипина, он вас отвезет. Идти сумеете?

— Конечно.

"Конечна" не вышло: ноги дрожали так, что не только идти — стоять не представлялось возможным. Опустилась обратно на кресло-переростка, чувствуя себя холодцом. Ни рук, ни ног, ни костей, ни мышц — одна сплошная трясущаяся масса.

— Можно я еще чуть-чуть у вас посижу?

— Хоть до утра, — стиснув зубы, разрешил Артемий Петрович.

Он, наверное, торопится, а тут я — "инвалид, ножка болит". Попытка номер два с опорой на диванную спинку. Если помогут и поддержат, добреду.

С усталого лица Воропаева не сходило скептическое выражение.

— Не стройте из себя мученицу, — посоветовал он и с тяжким вздохом подхватил на руки. — Предупреждаю сразу, ничего личного. Представьте меня грузчиком, себя — каким-нибудь антикварным комодом времен Луи XIV, и не отвлекайтесь от образа.

Никогда прежде мужчины, не считая папы в далеком детстве, не носили меня на руках. Жаль, что Воропаеву противно: его аж передернуло, бедного.

— Артемий Петрович, я тут подумала...

— Поздравляю вас. О чем же?

— Смеяться не будете?

— А я похож на идиота? Не стесняйтесь, говорите. Мы, идиоты, любим узнавать новое.

— Когда Дэн и я сидели в ординаторской, на минуту показалось, что вместо него был кто-то другой. Будто его... ну не знаю, загипнотизировали или... заколдовали.

— Заколдовали, говорите? — без улыбки переспросил Артемий Петрович. — Интересно девки пляшут! С чего вы так решили?

— Им словно кто-то управлял, — немного смелее продолжила я. — Жесты, манеры, многие слова — чужие. Вот вы говорите, психическое расстройство, а ведь не мог человек так измениться! Оно бы проявилось обязательно, кто-нибудь бы точно заметил. Мы общались, и всё было в порядке. Это потом он... как с цепи сорвался.

Воропаев перехватил меня поудобнее. Антикварные комоды, даже времен Луи XIV носят иначе, или я ничего не понимаю в мебели.

— Колдовство — это антинаучно, Вера Сергеевна, а гипноз... Сами посудите, кому понадобилось гипнотизировать Гайдарева? Скорее всего, вам просто показалось на нервной почве.

— Вы, наверное, правы. Дэн вел себя как ненормальный, нес всякий бред про безумную любовь и про то, что не позволит Сашке на мне жениться, а ведь они даже не знакомы.

— Смахивает на навязчивую идею. Гайдарев имена называл?

— Нет, только повторял... э-э... что-то вроде "я знаю, что ты любишь его, а он — тебя. Этот гад тебя недостоин" и про женитьбу. А, еще что-то про месть.

— Ишь ты, какие нынче психи пошли, — в словах Артемия Петровича не чувствовалось веселья, — несчастные и благородные. Постарайтесь не думать об этом, а лучше вообще забудьте. Он не понимал, что говорит.

Усадив меня в машину, Воропаев сказал на прощание:

— Удивляюсь я вам. Думал, шок как минимум, а то и хуже, но вы молодцом держитесь, догадки какие-то строите. Значит, хорошо всё будет. Удачи!

* * *

Никанорыч взял из колоды две карты и зевнул в бороду. Крыть выброшенных Профессором королей ему нечем, разве что у хозяина расклад получше выйдет. Маг виновато развел руками: не вышел.

— Бито? — мяукнул кот, крутя хвостом. Он уже знал, что выиграл.

— Забираю, — вздохнул домовой. — Опять твоя взяла, хвостатый.

— Десять-шесть-пять в мою пользу, — подвел итог Бубликов. — Удача не на вашей стороне, милейшие, но не печальтесь: кому не везет в игре, тому повезет в любви.

— Давайте в покер, — коварно предложил мухлевщик Никанорыч, — на желание.

— Вы играйте, а я пойду, покурю — маг сгреб карты в одну кучу и вышел на лоджию. Никанорыч и Бубликов последовали за ним.

— Вы-то куда?

— Мы с тобой. Хоть бы курточку набросил, батюшка, простудишься ведь, — хлюпнул носом домовой.

— Не простужусь. Брысь в квартиру, без вас тошно!

Оконная рама с неохотой, но поддалась, и на лоджию ворвался свежий морозный воздух. Третий час ночи, однако город не спит. Дома семафорят друг другу квадратами окон: то один квадрат вспыхнет, то другой, то с десяток погаснут разом. Крупными хлопьями валит, повисая на проводах и голых ветках, снег. Опять метель. Мир погружается в слепую белесую пелену. Царство обывателей, мирно спящих в собственных постелях; обывателей, наивно уверенных в завтрашнем дне.

"Когда-то и я был уверен, а теперь... Жизнь играет со мной, как кошка с мышкой, гонит в одном ей известном направлении, чтобы, в конце концов, всадить когти. Сожрет ведь, зараза, и не подавится. Далеко не все мышки доживают до старости: их много, а кошке надо что-то кушать, вот она и кушает...

Глупо всё это — кошки, мышки. Я не кошка и не мышка, я бессовестный черный кот, который только и ждет момента, чтобы стянуть чужую ветчину. Трется о ноги, мурлычет, усыпляет бдительность, но чуть зазеваешься — хвать! Одна беда у кота — застарелая язва желудка, как проглотит ветчину — сразу смерть, и ему, и ей... Ветчина, еще лучше! Странные сравнения на ум идут, по большей части кровожадные. Куда ни глянь, кто-то кого-то лопает. Плохая тенденция. Вроде поужинал, так нет ведь! А всё потому, что кое-кто слишком слабохарактерный: нет чтоб закрыть холодильник и заглушить голод какими-нибудь менее опасными продуктами. Ну что вы, так же неинтересно! Надо пренепременно вернуться к холодильнику, стоять и пялиться, пялиться, пялиться, исходя слюной. На кого я становлюсь похож с этой своей паранойей? Знаю, что нельзя, и от этого хочу еще больше. Запретный плод сладок. И как только Елене удалось не сорваться? Встретить, не сорваться и добровольно отказаться? Ни помех, ни условностей: он был холост, она — тогда еще свободна. Абсолютная, безоговорочная, всеобъемлющая, грандиозная и на все оставшиеся буквы алфавита взаимность! Уж не загнали ли вы душу дьяволу, Елена Михайловна?"

Он курил, не замечая холода, вглядывался в ночную мглу, но нужный дом отсюда не увидеть. Желание мчаться туда неожиданно стало болезненной потребностью. Взглянуть одним глазком и спать спокойно. Парш-шивая рефлексия! Давно пора лечиться.