Происшествие с маленьким плотником только подтверждало его правоту — правоту Кэролайн Лэнгфорд. Этим утром, после того, как он разобрал дело двух сипаев, опоздавших из отпуска, к нему с просьбой обратился ласкар Пиру. Он давно уже состоял при роте и был неплохим плотником, но Родни ему не доверял, потому что тот никогда не поднимал голову и никому не смотрел прямо в глаза. Скуля, пресмыкаясь и прижимаясь к стенам, он пробирался вдоль бараков, всегда обнаженный до пояса. Смуглую грудь, покрытую редкими спутанными седыми волосами, испещряли шрамы. У него были большие оттопыренные уши, на которых, казалось, и держался неряшливо повязанный тюрбан. Темные, задумчивые, слезящиеся глаза были глубоко посажены под костистым покатым лбом. На жилистом горле ходил вверх и вниз кадык. Иногда он ходил в одной набедренной повязке, а иногда — в закатанных зеленых штанах, выброшенных каким-то сипаем и бывших на два размера больше, чем требовалось. Из-за пояса всегда выглядывал уголок чистого черного шелкового платка. Этот платок казался бесполезным и несообразным украшением, потому что он никогда не пользовался им, а сморкался с помощью пальцев, как любой индус. Он состоял при полку, был плотником, делал разный мелкий ремонт, считался нестроевым сопровождающим и принадлежал к одной из низших каст.
Сегодня Пиру с раболепным подобострастием попросил отпуск, для того, чтобы вернуться в родные места и починить свой дом, который "совсем развалился". Это было любопытно по двум причинам. Во-первых, для такой просьбы следовало обладать редким нахальством. Раз в год, после непрерывных муссонных дождей, у любого сипая или ласкара обязательно "совсем разваливался" дом; соответственно, каждый сипай или ласкар просил отпуск, чтобы вернуться в родные места и починить его — таков был твердо установленный обычай. Но заявить, что твой дом развалился и потребовать на этом основании отпуска после двух или трех легких "манговых" дождичков — это было явно чересчур. Во-вторых, Пиру сказал, что его дом находится всего в восьми милях отсюда, в Девре, и что он владеет там землей. По лицу Нараяна Родни видел, что тот, услышав это, был удивлен не меньше его самого. В полку этот карлик считался скулящим ласкаром из низшей касты, но за задней дверью полка он мог быть владельцем сотен акров земли, и никто бы не узнал об этом.
Каждый жил в своей комнате; и каждый держал ее на запоре, удобно устраивался там и думал свои тайные мысли.
Быстрее! К черту пыль и жару! В пятницу он напился с Маккардлем, завтра снова напьется во время очередной пирушки в Шестидесятом полку, а послезавтра умрет — как Джулио. Или Робин умрет, все умрут и всех унесет половодье мелочной злобы. Быстрее! Быстрее!
Бумеранг рвался вперед диким скачками; Родни пришпоривал его и беспрерывно ругался. Завидев, как они штурмуют Хребет, прохожие ныряли под деревья и, чтобы защититься от пыли, прикрывали рот углом сари или краем тюрбана.
гл. 11
Едва войдя в здание офицерского собрания Шестидесятого полка, он понял, что пирушка будет долгой, буйной и унылой. В этом полку служил Джулио, и с той же отчетливостью, как если бы это был приказ, выкрикнутый ему прямо в ухо, он осознал, что этой ночью их объединит нарочитое, яростное веселье, призванное затупить острие памяти, рассеять нависшее над Бховани облако мрачных предчувствий, и изгнать оспу у Беллов и холеру вверх по Хребту.
Кожаные диваны в передней гостиной были покрыты белыми чехлами, которые, вместе с серебристо-серыми мундирами офицеров Шестидесятого полка, ослабляли впечатление жары. Но это была иллюзорная прохлада — через распахнутые двойные двери и окна проникал раскаленный воздух, а все присутствующиеся раскраснелись, вспотели и уже успели опьянеть. Было шесть часов, обед должны были подать в восемь, на час раньше, чем обычно, из-за жары. Родни всегда нравилась эта комната — высокая, белая, отделанная в георгианском стиле с той небрежной элегантностью и стремительностью, которые были воплощены в легком галопе слов "Бенгальская иррегулярная кавалерия". На стенах на приличном расстоянии друг от друга висели акварели с изображением охоты на лис, а между ними — штандарты и флаги, захваченные в Центральной Индии во времена походов лорда Лейка. Стоя в дверях, он расслабился и, высматривая того, кто его пригласил, машинально подсчитал присутствующих.
Все знали всех в Бховани. Налицо были все офицеры Шестидесятого полка, кроме одного: Госс, Рассел, Хедж, пригласивший его Вилли ван Стингаард, Лонг, Бейтс, Смит, Уоф, ветеринар Гейган и хирург Херролд — человек, который через девять месяцев должен был стать отцом. Отсутствовал только нынешний командир полка — майор Суизин де Форрест. Тем же мгновенным взглядом Родни окинул остальных гостей: Сандерз из его собственного полка, Белл из Восемьдесят Восьмого (тот осторожно цедил вино; ну и дурак — что бы он ни делал, ему все равно достанется и от жены Луизы, и от тещи Гариетт Кавершем — так почему бы не напиться по-настоящему?), и высокий, свежий семнадцатилетний юноша с великолепными зубами и вьющимися каштановыми волосами. Юноша был в алом с белой отделкой мундире Восемьдесят восьмого полка, и, поскольку Родни его не знал, он мог быть только молодым Маейерзом, героическим братом Рэйчел, вчера прибывшим из Аддискомба.
Раз в Шестидесятом полку не было ни полковника, ни подполковника, а де Форрест, видимо, обедал дома, то самым старшим на вечеринке был Госс. Он снова нашел глазами лысую голову, подошел, поклонился и произнес официальным тоном:
— Добрый вечер, сэр.
— Привет, Сэвидж! Эй, Вилли! Твой гость пришел. Давайте выпьем.
Родни окончательно расслабился — с официальной частью было покончено.
Снаружи, на газоне, спешенный оркестр наигрывал английские и ирландские мелодии. Вокруг сновали с серебряными подносами и шампанским в серебряных ведерках слуги в ливреях. Сначала разговор давался с трудом, а смех — с усилием, но вскоре холод шампанского забурлил в его жилах и он мог говорить о чем угодно. Он затеял спор, яростно божась и размахивая бокалом, а шампанского становилось все больше... бутылка за бутылкой, огромные бутыли шампанского, ничего, кроме шампанского... золотистые пузырьки ... Бенгальская иррегулярная кавалерия!
Наконец подали обед. Перед глазами плыли волны серого с серебром. Жизнь мерцала и переливалась звуками музыки. В офицерском собрании стоял длинный, хорошо отполированный стол черного дерева. По центру его вытянулись в ряд подсвечники в дорическом стиле, строгие, как колонны Парфенона; колеблющиеся тени серебра, хрусталя и камчатного полотна отражались на его поверхности. Их отделяли от мира не смутно видимые стены и не далекий потолок, а горящие свечи. За границами волшебного золотистого круга стояли слуги — словно джинны, они возникали из темноты с тарелками или бутылками, чтобы вновь исчезнуть во мраке и перестать существовать. Там, снаружи, было темно, тихо и, возможно, даже прохладно — там, где рассеивался свет, затихал звон бокалов и гасли взрывы смеха. Глазам тех, кто был снаружи, открывалось мистическое сообщество. Здесь офицеры причащались к вечно живому Телу полка и Крови, пролитой им в сражениях. Плац и канцелярия предназначались для работы и требовали автоматической исполнительности, но здесь офицеров объединяло общее прошлое и вместе они могли противостоять и холере, и призраку Джулио и, если понадобиться, стали бы противостоять любому пока еще неизвестному врагу.
В центре стола по бездонной черной поверхности летел галопом серебряный трубач — голова повернута и откинута назад, труба беззвучно взывает к балкам. Длинный хвост его жеребца стелился по ветру воображаемой скачки, доломан развевался за спиной. Он перепрыгивал через сломанную и опрокинутую пушку, со ствола и цапф которой свисали два мертвых артиллериста. За ним рвалась в атаку к славе победы Бенгальская иррегулярная кавалерия. Она и была славой победы, но сейчас ее здесь не было, не было даже в серебре — только вдохновлявший ее дух, отраженный в лицах сидящих за столом офицеров. Мальчишка-трубач скакал в одиночестве, также, как при Лашвари.
Родни нагнулся вперед, всматриваясь в надпись на невысоком постаменте:
"Памяти трубача Шазбаз Хана из Шестидесятого полка Бенгальской иррегулярной кавалерии, погибшего в битве при Лашвари 1 ноября 1803 года".
Слова расплывались — он читал их много раз, и он сосредоточился на алом пятне перед собой. Алое... это не Белл... должно быть, молодой Майерз, лицо у него тоже алое; скоро мальчик окажется под столом, захлебнувшись в сером с серебром море.
К одиннадцати он пил в передней гостиной бренди, окунувшись с головой в буйные игры, принятые на офицерских пирушках — запрыгивание на стену, петушиные бои, хай-кокалорум. На газоне сияла луна, продолжал играть оркестр, и ушло все, кроме восторга опьянения, напряжения мышц и ощущения товарищества. Слуги, посмеиваясь, наблюдали за безумными всплесками их энергии.
Около полуночи разлетелось стекло, и в гостиной смешались вопли и грохот. Родни выбрался из-под груды тел, образовавшейся в результате очередного тура хай-кокалорума и закричал:
— Посмотрите-ка!
По гостиной на обезумевшей оркестрантской лошади скакал Эдди Хедж. Кобыла металась из стороны в сторону, опрокидывая столы и стулья. Хедж поднес к губам неизбежный охотничий рожок и оглушительно протрубил "Впе-е-еред!!!". Потом он завопил:
— Давайте, все по коням! Устроим ночную скачку с препятствиями!
— Молодец, старина Хедж! Наш Франт всегда что-нибудь придумает!
— По коням! Вперед, вы, ленивые собаки! Вперед! Вперед!
Охотничий рожок пронзительно трубил. Все, вопя и улюлюкая, вывалились на газон.
— Эй, постойте! Куда, к черту, мы поскачем?
— Понятия не имею, Вилли — какая раж...зница?
— Ха, слушайте все! Давайте вверх по Хребту до старого храма. Все знают? Потом вокруг баргаонского колодца — и назад.
— Ш-што? Шесь — шесть миль? Барабанщик, придержи эту чертову кобылу! Так! Аччха, чхор до! Господи, и пехота туда же! Ха-ха!
— Само собой, я с вами. Вы слыхали о кавалерийском офицере, который был так глуп, что остальные это заметили?
Родни хохотал над собственной шуткой до тех пор, пока по щекам не заструились слезы. К этому времени все уже были на лошадях, за исключением Сандерза и старого Нормана Госса, которые с веранды степенно наблюдали за ними. Музыканты хихикали в тени деревьев, из ветвей сердито выпорхнула вспугнутая шумом летучая мышь и, хлопая крыльями, полетела к луне. Для того, чтобы участвовать в играх в гостиной, все скинули мундиры с жилетами и отстегнули шпоры, у большинства рубахи были не заправлены в брюки. Гейган вообще потерял брюки, а кальсон на нем не было.
— Готовы, мудаки? Пошли!
По газону захлопали белые рубахи. Всей толпой они перемахнули через низкую ограду, и с воплями и криками устремились на север. Госс и Сандерз вернулись в гостиную. Тридцать семь музыкантов подобрали свои инструменты и снова начали играть для них двоих.
Сначала всадники скучились вместе. Они перекрикивались и издавали охотничьи вопли, будя офицеров и их жен, спавших на воздухе под москитными сетками. Стук копыт отражался от деревьев, высаженных вдоль шедших через военных городок дорог. Несколько минут спустя они пронеслись мимо лачуг на северной окраине городка, рядом с казармами Шестидесятого полка, и вылетели на открытую равнину. Здесь куча стала растягиваться в линию.
Всадники один за другим сворачивали к старому храму на Хребте. Лошади замедляли шаг. Родни скакал через залитые лунным светом поля и постепенно в чистый восторг его опьянения стали проникать трезвые соображения. Это было дьявольски опасно — поля были испещрены рытвинами, неогороженными колодцами, заброшенными тропами и широкими колючими изгородями. Он откинулся назад, пытаясь развеять густой туман в голове и сосредоточиться на верховой езде. Впереди смутно колыхались белые рубахи, словно призраки, спешащие назад на кладбище, заслышав крик петуха. В лицо, высушивая пот, бил кажущийся прохладным ночной воздух. Он пах лошадиным потом, седельной смазкой и славной индийской пылью. От мощных движений лошади в голове рассеивался туман и унималась скользящая тошнота в желудке. Он все еще молод и он не умрет, как Джулио, во всяком случае, пока. Он громко расхохотался над собственным безумием — счастье, что в такие ночи, как эта, никто не обязан был объяснять, почему он делает то, что делает. Родни вспомнил, что не видел молодого Майерза ни верхом на лошади, ни на веранде с Госсом и Сандерзом. Скорее всего, слуги найдут его под столом, когда начнут убирать посуду. Они отвезут его домой, передадут на руки ординарцу и сделают вид, что ничего не было. Именно так он сам когда-то вступил в Бенгальскую армию.
У баргаонского колодца он увидел, что его опережают только Хедж, Вилли ван Стингаард и Джимми Уоф. Он подумал, что не уронит ни чести полка, ни чести пехоты в целом, если сохранит это положение, когда по правую руку загремели копыта и мимо, ругаясь и горланя песню, пронесся Гейган. Он сорвал с себя рубаху и теперь скакал нагишом, в одних сапогах. Вдали все глуше и глуше трубил охотничий рожок.
Родни перешел на легкий галоп и стал осматриваться. Он был примерно в миле к востоку от городка, тогда немного левее должны были располагаться Бенаресские ворота Бховани. Пригнувшись к холке лошади, он увидел крыши, проступившие на фоне неба, и убедился, что был прав. Теперь в любое мгновение он мог оказаться в узкой выбоине дороги, бежавшей по полям от ворот. Привстав на стременах, он различил дорогу и различил, что по ней что-то движется. Луна освещала белые полотняные навесы запряженных буйволами повозок. Их было десять или двенадцать, вытянувшихся цепочкой, все — редкой четырехколесной разновидности, каждую тянут по четыре буйвола, причем ноздри ведущей пары буйволов чуть не упираются в задник едущей впереди повозки. Он ухмыльнулся, издал дикий вопль, и заставил позаимствованную у музыкантов лошадь перейти в галоп. У обочины дороги он пригнулся, сжал бока лошади коленями, и снова завопил. Лошадь подобралась и широким махом перескочила дорогу, буйволов, повозки и все остальное.
Чудовищная тень заслонила луну. Буйволы в первой повозке захрапели, стали биться об ярмо, и ринулись прочь с дороги. Они загремели по полю, волоча за собой подпрыгивающую и дребезжащую повозку. Родни, заливаясь смехом, поскакал следом. Как ни странно, погонщик не спал и сумел удержаться на своем месте. Он кричал на обезумевших буйволов, а повозка тряслась по неровному полю. Край поля густо зарос деревьями, и буйволы, стремясь увернуться от одного ствола, со всего размаху врезались повозкой в другой. Левое переднее колесо треснуло и слетело с оси. Ярмо сломалось, погонщика кинуло на рвущихся прочь быков, и повозка опрокинулась. Из нее высыпалось и раскололось на части с полдюжины деревянных ящиков и бочек. Сквозь полотняный навес пролетел человек, и, не переставая ругаться, растянулся среди подлеска.
