| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Отсмеявшись, порылась среди жестяных и стеклянных банок — вдруг что пригодиться к ужину — и нашла незнакомый ей продукт: на боку жестяной баночки было написано в переводе на русский 'Сливки сливок'. Обнаружив среди столовых приборов аналог консервного ножа, Анюта быстренько вскрыла банку и в очередной раз расхохоталась. 'Сливки сливок' оказались обыкновенной сгущёнкой!..
Сняв рыбу с огня — пока копалась в шкафу, 'рыба-фиш' как раз дошла до кондиции — Анюта воодрузила на плиту очищенный картофель, щедрой рукой сыпанула укропа и базилика для аромата и сняла пробу с миранской сгущёнки.
Миранцы оказались на высоте — сгущёнка была вкуснейшей, Аня и не заметила, как слопала около трети банки, запивая лимонным чаем. Посмотрев на жестянку, Аня твёрдо убрала 'продухт' в стол и, помешивая картошку, разулыбалась, вдруг вспомнив фееричный опыт варки сгущёнки из своей юности...
А дело было так: приехав к Насюте в деревню на день рождения, Аня, только и успев переодеться и сполоснуть лицо и руки, была приставлена подливать воду в варившуюся сгущёнку (из-за праздника все кастрюли побольше были заняты всяческими салатами и холодцами), а сама именинница успела только чмокнуть Аню в щёку, сказать 'спасибо' на поздравление и умчаться в комнату, готовить праздничный стол.
Прихватив с собой томик фантастики, Аня уселась на диванчике в углу кухни и периодически бегала к печке в другом углу посматривать, не выкипела ли вода. После десятой пробежки — вода есть, банка плавает — Ане всё это надоело и, ливанув воды под край кастрюли, она с облегчением уселась читать дальше.
И вот, в пиковый момент, когда Джимми ди Гриз — вор по прозвищу 'Стальная крыса' — бросает под ноги преследователям шумовую гранату, выводя тех из строя, в кухне тоже что-то рвануло!..
Оторвавшись от книги, Аня, мыслями всё ещё находясь с героями Гаррисона, оторопело разглядывала погром на кухне: на полу прыгает сухая и даже перегревшаяся кастрюля, кожаный диванчик у печки залит сгущёнкой, развёрнутая в ленту банка валяется у неё под ногами, и, кажется, идёт дождь... Машинально лизнув каплю, Анюта подытожила 'Сладкая' и подняла глаза на потолок. С потолка красивыми каплями цвета слоновой кости медленно падала сгущёнка...
Но апофеозом всему стала, конечно, Насюта. Влетев в кухню, она первым делом шуганула котов, уже нацелившихся на снятие пробы, подцепила пальцем растёкшуюся по диванчику сгущёнку и, лизнув, резюмировала: 'Не-е, ещё не доварилась!'... После этого посмотрела на Анюту, Анюта — на Настю, и уже через секунду 'две кобылицы', как обозвала их бабушка, прибежавшая на кухню с воплем: 'Батюшки, война началась!', дико хохотали.
Конечно, потом им пришлось отмывать всю кухню, и день рождения начался на три часа позже, и первые гости, услышавшие завывания именинницы 'Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой...', спешили на кухню и — замирали замороженными сурикатами, глядя на двух подруг, яростно трущих когда-то белый кухонный потолок (на резонный вопрос подруги Ленки 'А что это вы делаете?', Насюта, на секунду прервавшись, обыденно сообщила: 'Не видишь — потолок моем...', а когда гостья уже очухалась для вопроса 'Зачем?', Анюта провокационно спросила: 'Ты любишь сгущёнку?'. Ленка машинально кивнула, и Аня продолжила:'Тогда залезай — облизывай..., — и, обведя рукой вокруг, 'обрадовала' очумелую гостью — здесь ещё много осталось!..'), но потом, много лет подряд фраза 'Не-е, ещё не доварилась!' вызывала гомерический хохот всех собравшихся 'девчонок', их детей, мужей и родственников...
Под воспоминания как раз доварилась картошка. Анюта быстренько слила воду, потолкла, добавила масла, молока, оставила на столе и пошла выковыривать из кабинета Ирвана. Ужин был готов.
...После ужина, сидя на подоконнике в гостиной (подоконником Анюта нарекла его, конечно, по привычке — на самом деле венецианские окна в пол были укомплектованы чем-то вроде низкой скамейки, на которой так приятно сидеть после ужина, опершись на Ирвана и попивая сухое красное (миранцы, в отличие от земных кулинаров, не заморачивались, что к рыбе нужно обязательно белое вино, а то вкус пропадёт... Анюта всегда отдавала предпочтение красным винам, и на ужин Ирван открыл бутылочку красного, которое нравилось Ане — чем-то похожее на земное 'Шардоне', но со слегка уловимым запахом ежевики).
И теперь, смакуя вино, Аня повествовала о событиях прошедшего дня. Окончив рассказывать историю Лины (она, кстати, помогала с переездом, и так светилась, что без слов было понятно, что у женщины всё хорошо. А когда Аня уже садилась в машину, Лина пылко обняла её, сказала спасибо, и прожелала счастья с Ирваном, сказав, что они — истинная пара...), Аня поставила бокал, потянулась и подытожила: 'Так что теперь я — фея — крёстная на полставки!'.
Ирван рассмеялся, а потом начал распрашивать, что за 'фея'.
Аня, вспомнив сказку, конспективно рассказала о феях. Труднее было с крёстными — христианства, естественно, в Миране не было, а вот что было — Аня, честно говоря, не интересовалась.
Она, далёкая от религии, сама никогда не лезла в верования других и никого не пускала в свою душу. А когда где-нибудь на улице цеплялись очередные сектанты, она отвечала им словами своей прабабушки. Сухопарая, жизнерадостная старушка так отвечала на укоры соседок — богомолок: 'Я в церковь не хожу — да мне и не надо — бог со мной. Бог не между брёвен — бог между рёбер...', и стучала сухоньким кулачком по своей груди. Повзрослев, Аня поняла это выражение, как 'Будь человеком, не подличай, не предавай, и бог будет с тобой; а если станешь продажной лицемерной тварью — никакие посты и молитвы тебя не спасут...', и всегда придерживалась этих нехитрых правил.
Кое-как растолковав Ирвану, что 'крёстный' — помощник родившемуся ребёнку из друзей семьи, а 'фея' — волшебница, Аня глотнула из бокала — в горле пересохло — и с облегчением оперлась Ирвану на грудь.
— Знаешь, — раздумчиво произнёс Инвар, поглаживая её по волосам, — а ведь у нас есть похожая легенда, о том, как боги соединили двух влюблённых после долгого расставания, а после смерти — забрали их на небо...
Начало было интересным, и Анюта даже вынырнула из полудремотного состояния и стала внимательно слушать, увлекаемая в сказку негромким голосом рассказчика...
...Это было в то время, когда в страну пришла война. Армия захватчиков была многочисленной, они уже вторглись на нашу территорию, и на освобождение родной земли собирали всех мужчин, способных держать оружие.
Лияль — прекрасная девушка, тоненькая, как тростинка, с косами цвета самых пушистых облаков, подсвеченных летним солнцем — дочь правителя, а Шаликазар — задумчивый, серьёзный парень с острыми скулами, пронзительным взглядом синих глаз и вечно растрёпанными жёлтыми волосами цвета выжженной летней степи — сын бедной вдовы. Они не должны были даже встретиться, но, по всем правилам сказки, всё-таки встретились и — полюбили друг друга...
Когда они увиделись перед битвой, Лияль обняла своего любимого и долго не отпускала, чувствуя, что разлука уже невыносима. Когда Шаликазар напомнил ей о времени, девушка прикусила губу, будто что-то для себя решив, потом резко рванула с шеи цепочку — и вот в ладони лежит шар из солнечного опала — оберег, оставленный ей умирающей матерью. Девушка резко взмахнула рукой, ударила о камень и -амулет разломился на две полусферы. Лияль вручила Шаликазару одну половину амулета, сказав, что, как эти половины составляют одно целое, так и они смогут снова быть вместе, навсегда, несмотря ни на что, а вторую спрятала в складках платья.
Шаликазар бережно принял дар любимой — и ушёл на войну.
Ушёл — и пропал. Уже войско вернулось с победой, уже встретили всех раненых и оплакали убитых, а любимого Лияль так и не нашли...
Через много лет Лияль (она так и осталась незамужней, вернее 'одинокой', 'без пары', как говорится в Миране) приехала в другой город в гости к родственнице, и на городском рынке случайно увидела Шаликазара. Сперва она даже не узнала своего любимого в этом небритом мужчине со шрамом через всё лицо, который копал землю на краю рынка, но вдруг на солнце блеснул выпавший из-за ворота знакомый амулет, и она, закричав 'Шаликазар!', побежала к нему...
Оказывается, он потерял память после удара мечом по голове, а, когда очнулся, сердобольные люди забрали его с собой, так он и очутился в этом городе. Выздоровев, брался за любую работу, но страдал от невозможности вспомнить прошлое... Вспомнить Лияль.
Лияль и Шаликазар прожили вместе долгую счастливую жизнь, умерли в один день,и за свою любовь и верность были взяты богами на небо — они стали лунами (по легенде, раньше лун не было, и на небе светили только звёзды), чтобы люди могли найти дорогу друг к другу...
И сейчас, в начале сезона цветов (сезоны — так называются времена года на планете) — луны Лияль и Шаликазар сливаются в небе в одну — зеленоватую луну. Это — слияние лун, и в это время все влюблённые могут признаться друг другу в любви. Потом луны расходятся в небе, а в конце сезона — время свадеб, — они сходятся ещё раз, как бы прощаясь на год. И до следующего года, до следующего слияния, с небес людям освещают путь бело — голубая Лияль и жёлтый Шаликазар...
— Здорово!.. — восхищённо выдохнула Аня, дослушав легенду. -Совершено нереально, но здорово!
— Почему это 'нереально'? — заобиделся Ирван за местный фольклор.
— Потому что в жизни так не бывает! — с грустинкой в голосе пожаловалась Аня.
— Бывает, Анья, бывает, — иронично улыбнулся ей Ирван, и добавил. — ...и ты — самое яркое тому подтверждение!..
— Я? Да я же...— начала было женщина и осеклась. А Ирван продолжал: 'Ты попала в наш мир как раз в первый день слияния лун (да-да, я подсчитал), за это время научилась языку, сумела заработать денег, помогла многим людям и — самое главное — встретилась со мной!'
— М-да, ты — это конечно, самое главное... Главнее просто некуда! — Женщина отставила пустой бокал на маленький столик и, повернувшись к Ирвану лицом, запустила руки под полурасстёгнутую рубашку и, поглаживая его по спине, мечтательно проговорила, глядя в любимые серебряно-синие глаза. — Скажи-ка, друг мой Ирван, а слияние — оно возможно только у лун..., или люди тоже могут прикоснуться к неведомому?!..
Ирван согласительно рыкнул, и,подхватив Анюту на руки, понёс свою 'луну' на кровать.
Вокруг темно. Нет, не так, как в подвале, или в ванной, когда вдруг выключат свет. Вокруг — сиреневые сумерки, и в этих сумерках словно разлита печаль и некое меланхоличное ощущение жизни как философского определения, словно шоколадный сироп — на порции мороженного в кафе. Я просто стою. Мне не нужно никуда уходить, потому что то, чего я жду, само придет, рано или поздно...
Я решаю устроиться поудобнее и усаживаюсь прямо в сиреневую траву, неожиданно мягкую, как хороший ковёр. Усаживаюсь, запрокидываю голову в небо, и пару секунд полюбовавшись странными, почти лиловыми небесами без единой звёздочки, понимаю, что те, кого я ждала, пришли. Они стоят неподалёку от меня: безумные призрачные силуэты (это в детском саду я боялась привидений) и кошмарные тела монстров, еле видных в этом тумане (это было уже в школе — я как-то посмотрела фильм, кажется, 'Хищник' или что-то 'детям до шестнадцати' (в щелочку родительской спальни) и ещё какие-то странные сущности...
И я встаю с такого удобного места и иду к ним. Приветливо машу привидениям — они в ответ начинают кружится в каком-то безумном танце; обнимаю лохматые лапы, туловища, головы раньше страшных, а сейчас, таких милых монстров и всем говорю: 'Здравствуйте!'. Ведь в области тьмы приходят все, так сказать, бывшие в употреблении, страхи — и для них так важно, когда им внимают их хозяева...
Я легка и спокойна. Я рада их видеть, потому что они — моё прошлое, и какой бы ужас меня в нём не преследовал, это было и уже прошло...
Прощаясь, машу рукой всем своим страхам (они радостно скалятся, угукают, шипят в ответ) и ухожу, не оглядываясь, вперёд — к свету...
* * *
Утро наступило неожиданно: Ирван проспал и начал носиться по комнате, собирая свои вещи и непонятно чертыхаясь. Аня поняла, что надо брать инициативу в свои руки.
Вынырнув из тёплой постели, женщина подошла к суетящемуся мужчине и обняла его так крепко, как смогла. А когда почувствовала, что волна суеты и паники в нём стихает, собственнически поцеловала Ирвана и наставительно заявила: 'Если ты опаздываешь, не нужно суетиться — опаздывай себе спокойно, ибо самая большая глупость — это торопиться опаздывать!..'.
Это выражение, подслушанное у Насюты, Аня периодически употребляла в той — земной — жизни. И, самое интересное, когда ты опаздываешь 'с удовольствием' и честно признаёшься начальству, что, да, опоздала, претензий и обвинений в безответственности, разгильдяйстве и т.д. гораздо меньше, чем, когда ты, встрёпанная, в перекошенной юбке и скособоченной причёске вваливаешься в офис и веселишь всех присутствующих каноническим 'А у меня автобус не пришёл...'.
...Под такие рассуждения Аня умудрилась накормить Ирвана завтраком (тем, что осталось от ужина...), приготовить новый костюм (просто вытащила из шкафа, а вчерашний отправила в корзину с грязным бельём), и, поцеловав на прощанье и посоветовав — 'Побольше самоуверенности — ты, вообще-то, начальник, пусть и не самый главный, а не так — погулять вышел... А у нас на родине говорят так: 'Начальство не опаздывает — начальство задерживается!', отправила на службу, а сама занялась так ненавистной ей раньше домашней работой.
Именно 'раньше' — ещё живя с мамой, Анюта всеми правдами и неправдами отлынивала от надоевшей обязанности 'канифолить паркет' и вообще, чтобы 'всё как у людей' было. Закономерным итогом ненависти к уборке стала ... Анютина аккуратность (особенно заметным это стало тогда, когда они с дочкой стали обживать свои пространства, где никто не зудел над ухом и не шипел в спину...) — всё согласно знаменитому постулату про лентяев: 'Если работа должна быть выполнена быстро — поручите её лентяю. Он сделает всё быстро — чтобы осталось время на себя, любимого, и качественно — чтобы по два раза не переделывать...'.
И Аня с Иришкой, спокойно разделив обязанности, прибирались пару раз в неделю, готовили когда захочется (а не захочется — и 'бомжпакетов' поедим...) и устроили очень уютный мирок женской взаимовыручки по принципу 'Поможешь — спасибо. Не хочешь — не надо — пожалуйста, занимайся своим делом...'.
А уже здесь, у Ирвана, Анюта прочувствовала извечное желание любящей женщины 'накормить и обогреть'. Правда, желание периодически было придушиваемо женской мудростью 'лучшее — враг хорошему', но, оклемавшись, вновь принималось за подрывную деятельность...
Вот и сейчас, пробежавшись с веником и влажной тряпкой по жилым помещениям (нежилые Анюта решила благоразумно не трогать), женщина летала по кухне, сочиняя очередное блюдо.
'Сочинять' обеды и ужины Анюта научилась от Ольги — ещё одной её подруги. Правда, в отличие от 'девчонок' — одногодок, с Ольгой их разделяло достаточно большое количество лет, но неунывающая женщина (дважды бабушка, но фиг ты это скажешь, глядя на внешний вид!) не 'отётивалась', писала стихи, рассказы и всегда делилась с Анютой чем-то новым на нечастых посиделках за чаем. И как-то, вытащив из духовки кастрюлю с настаивающимся там овощным супом, проделамировала: 'Да — я поэт, я сочиняю, И пусть мир холоден и груб — Я сочинять не уставаю! Сегодня... сочиняю суп!'.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
