— Как?
Вновь помотал головой; язык не поворачивался рассказывать всё — и про шрамы, и про смерть людей на песке, и после — Башня, и предложение то небывалое... Но собрался с силами. Долго рассказывал, по крупице. Неловко было — Лиа ведь так устала, ей спать бы, а он отнимает время и силы. Тоже, позаботился! Но теперь уже и замолчать не мог.
— Я решил, что мне не будет жизни в Астале, да и Силу хоть принял, но так и не смог принять его самого. А в пути и у рууна вспоминал постоянно, звал иногда во сне, когда было страшно и холодно... и мне казалось, он откликается. А в Тейит — нет, кроме того первого раза. Только вот все равно вспоминаю. Даже когда Атали про пещеры мертвых рассказала, подумал — а он бы пошел туда? А я с ним — рискнул бы? Может, я сам себе все придумал. И его... тоже придумал. Но разве столько разного можно придумать? Я знаю, какой он. Видел...
Лиа погладила подростка по голове.
— Малыш, трудно тебе... ты не встречал других до Асталы, а он — ярок. Хорош или плох, но его нельзя не заметить. У тебя не было друзей...
— Не было. Но с ним поначалу... я будто ожил после прииска. Перестал вздрагивать, ждать, что ударят. Нам было весело вместе.
— Он — почти твой ровесник. Он любит и знает лес, как и ты. Что ж удивительного, что ты потянулся к нему?
— И всё было зря. Порой мне казалось, что у него доброе сердце, а порой — что сердца нет вовсе.
— Хочешь снова увидеть его?
— Нет, — быстро сказал Огонек. — Никогда больше... он сказал, что хочет дружбы — но он не умеет быть другом. Я человек, со своими желаниями, со своей волей! Этого он не примет.
— Раньше я говорила — мы разные, и нам не понять одному другого. Но теперь я считаю иначе. Этот мальчик с Юга... он не кажется мне чужим по твоим словам.
Лиа обняла внука.
— Я будто его вижу. Сила и юность... и то, как много он может. Все это опьяняет, как ни грустно. Жаль — он не умеет справляться со своими чувствами и понимать их. Ему проще ударить или убить, даже того, кого любит — если любовь эта окажется непомерной. Но все-таки он не кажется мне... безнадежным.
— А я не могу понять, что я чувствую и зачем. Ты говоришь, это не Сила виной...
— Не Сила. Ты ведь почти лишен прошлого, не считать же за таковое прииск. Кайе твое самое яркое воспоминание, да еще и столь непростое. Поэтому и стремишься в мыслях вернуться к нему раз за разом, понять, осознать, как ты должен был поступить, как к чему относиться. Но вы так далеко друг от друга, и время пройдет — когда-нибудь станет ясно, что ты выберешь на самом деле. Или же просто вовсе перестанешь вспоминать. Не спеши. Годы могут пройти. Ты накопишь новых воспоминаний, не менее сильных.
Огонек смотрел в угол, где тень колыхалась. У него никак не получалось найти границу: вот тут точно тень, а тут свет. Проговорил с трудом, пытаясь быть до конца честным:
— Я не уверен, что хотел бы... выбросить это все из головы. И Юг... я не люблю его, но огонь... привлекает.
— Со мной тебе холодно? — с мягкой улыбкой спросила Лиа.
Огонек поцеловал ее руку.
— Я рад, что нашел тебя. Но ты не пламя, ты — свет.
**
Тейит, шестнадцать весен назад
Шагать было нетрудно: густая трава, жестковатая на высоких плато, покалывала ноги, но не мешала идти, хоть не дорога перед девушками лежала — череда природных ступенек, перемежающихся покатыми склонами. Под плетеными сандалиями осыпались мелкие белесые камешки. Соль постоянно поправляла лямки висевшего на спине полотняного мешка — обычно удобно прилаживала, но не сегодня. Сегодня мешок как живой вертелся, будто там кто маленький и юркий сидел.
Ила спокойно шла, на подругу поглядывая. Вскидывала голову, подносила ладонь к глазам, прикрывая их от жарких солнечных лучей. Лицо мокрое вытирала и продолжала шагать. Так и до нужного плато дошли. Полыни сероватой там было — рви, сколько хочешь. Сероватая, словно припорошенная пылью; оттого и само плато Пыльным прозвали. А пахнет медом. Только на язык полынь лучше не пробовать: запах — обманка, а горечь от растения страшная. Быстро набили сумки Илы и мешок Соль полынью.
— Ну и что ты мне рассказать хотела? — кротко, но посмеиваясь про себя, начала Ила.
Соль села на траву, подбородок опустила на колени, себя руками обняла.
— Так...
— Да не тяни! И без того вижу — влюбилась. И даже знаю, в кого.
Соль расцвела было — розовая, смущенная, но тут же сникла, посмурнела, словно и солнце высоко не стояло, и ветерок свежий не овевал ширь необъятную.
— Я ни к чему не пригодна. Моя мать — целительница, она не только Силой лечит, она знает все травы. И люди ей верят, она, хоть не уканэ, умеет в душах читать. А я выучила, что смогла, а дальше — не понимаю. Я даже исцелять травами и корешками толком не могу, куда уж большее-то...
— Вот дурочка, — обронила подруга беспечно. — Просто не твое это призвание, лечить, вот и все. Зато ты без всякой Силы аж целого южанина к себе притянула.
— Я и не знаю, чем... Я ведь... не красавица.
Ила сморщилась:
— То-то за тобой мой братец бегает!
— Кави? Но он мой друг.
Ила откинула голову и расхохоталась звонко.
— Был он тебе другом, не спорю. И лучше ему самому ни на что другое не намекать! И без того в последние дни ходит, словно ихи с паленым хвостом!
— Прекрати! — рассердилась Соль.
— Дурочка ты и есть, — лукаво скосилась маленькая девушка. — Я хорошая подруга, не стану тебя уверять, что ты — ничего особенного. Если к тебе присмотреться — любой мужчина вцепится и не отпустит. Как глянешь своими глазищами... На озеро Туи звезды слетаются — так и на тебя. Уже начали, еще немного подрасти — сама поймешь.
— Ты... ты... — Соль ухватила полные горсти полыни и обсыпала подругу. — Вот тебе! Вот тебе звезды!
И снова сникла, бессмысленно вырывая травинки и не менее бездумно пытаясь воткнуть их обратно.
— Я и видела его всего ничего... а не думать о нем не могу.
Вздохнула:
— В дом захожу, и вздрагиваю. Кажется, любая тень в рост человека — Тахи...
— Хочешь, братья тебя увезут, спасут от южанина и от самой себя?
— Не хочу! — Соль мотнула головой, пряди взметнулись. И сказала: — Ой...
Гибкое полупрозрачное "перышко" с ребенка длиной покачивалось над обрывом, всего на расстоянии двадцати шагов от оцепеневших девушек. Красивое, нежное... способное, пролетев, оставить от человека груду плоти, перемешанной с костями. И любопытное — недаром порой влекли их человечьи селения.
— Ой, маленькое какое...
— Пошли отсюда! — Ила торопливо поднялась, чуть ли не подпрыгнула, оправила платье, отряхнула от приставучих стеблей. — Пошли, не надо тут быть!
Девушки зашагали прочь, поначалу стараясь не выказывать испуга движениями, потом побежали — но "перышко" летело за ними.
— Вот привязалось! — с досадой бросила Ила, а неприятный холодок полз по ставшей липко — влажной спине. Холодок, несмотря на жару...
А Соль вдруг застыла, рассматривая полупрозрачного летуна.
— Ты что? — Ила дернула ее за руку, — Бежим!
— Не убежим. А оно красивое...
"Перышко" плыло почти над их головами, покачивалось. Иле почудилось, что у него есть глаза. Хотя бред, не бывает у них глаз... они слепые. А Соль как завороженная — пошла навстречу, еще и руку протягивает. Ила отчаянно стиснула сумку в руках:
— Ах, ты...
И нащупала жесткое, тонкое. Впопыхах выкидывая траву, зарылась в собранную полынь, извлекла свирель-ули.
— Уходи! — крикнула, вскинув глаза, и даже ногой топнула — так отгоняют надоедливых птиц домашних. Набрала воздуха в грудь и дунула в свирель со всей силы. Звук получился препротивнейший, сиплый и вместе с тем резкий. "Перо" застыло в воздухе, с явным изумлением изогнув "опахало". А Соль словно очнулась, шагнула назад, головой встряхнула. Полупрозрачное диво полетело назад, плавно и быстро, и Ила явственно прочитала в подрагивании его досаду. Почудилось, конечно.
— Уффф... — выдохнула Ила, чувствуя, как сердце изнутри о ребра колотится, да и ноги подрагивали. — Хорошо, что Качи мне эту свирель вчера дал, — и, повеселев, добавила: — Уж не тебя ли "перо" разглядывало? И чего всем от тебя надо, скажи, пожалуйста?
— Оно очень красивое, — виновато вздохнула Соль. — Прости, зря я остановилась.
— Да не убежали бы все равно. Только я никак не пойму — ты от всяких опасных тварей не бегаешь, да еще и сама тянешься к ним! И про южанина твоего тоже!
Соль не отозвалась. Но о "перьях" думала весь обратный путь. Они и вправду красивы. Смертоносны. Любопытны. И — дети неба, словно облака или радуга. А это было — совсем небольшое. Может, у них есть малыши?
Почти в полном молчании до квартала Илы дошли, там и расстались.
— А Тахи все равно хороший, — прошептала в спину подруге.
Обещания почти данного не сдержала — пришла к камням Кемишаль, зная наверняка, что и он там будет на рассвете. И на другое утро тоже. Он теперь не просто смотрел — любил прикасаться к ней, и поначалу девушка съеживалась — но не находила в себе сил отстраниться. Да и руки его — нежные и сильные, удерживали, и не давали как следует испугаться.
И Соль, не найдя в себе силы уйти, расспрашивала его и рассказывала сама. Странно было, такие разные север и юг. А ведь породили детей Асталы и Тейит общие корни, и странно смотреть, как меняется, искажается изначальное — словно вода отражает в себе то деревья, то небо, а попадая в глубокий колодец, и вовсе чернеет. Но разве Тахи не был исключением во всем? Он все умел и понимал.
— А правда, что ваши Сильнейшие решают все споры в поединке, даже если земледелец одного Рода украл пучок колосьев у другого?
— Я бы многое дал, чтобы посмотреть, как они подерутся из-за какого-нибудь горшка!
Тахи смеялся так, что Соль сидела пунцовая, но в конце концов расхохоталась сама.
— Нет, — пояснил Тахи, отсмеявшись. — Поединок это для личной вражды — тогда он серьезен — или нечто вроде желания размяться. В таком случае он не обязателен, спорные дела решают договором, штрафом или еще как-нибудь.
— А правда ли... — ну почему все, что рассказывают в Тейит о Юге, неверно?! — правда, что у вас настолько не ценится золото, что у младенцев золотые погремушки, да еще и литые? И сколько же тогда весят украшения ваших женщин?
— Зачем таскать на себе лишнюю тяжесть? Да еще из металла, который особо не ценится? Наши ювелиры делают из золота украшения, а не доспехи.
— А ваши девушки... похожи на северянок?
— На тех, у кого волосы черные, похожи. Но у вас многое по-другому, не спутаешь — и одежда, и как себя украшаете. Да суть не в этом. Держитесь по-другому. Хотя... девушки везде друг друга поймут, найдут, о чем своем поговорить.
— А какие они?
— Разные есть. Есть, словно капли обсидиана — твердые и темные, есть — словно пламя. И радуга есть — смеется такая над лесом, всем ее видно, а не дотронуться. Знал я такую в юности...
— А сейчас она какая?
— Нет ее больше, погибла.
— Прости, — смутилась Соль, но Тахи лишь улыбнулся грустно:
— Это давно было.
— А я какая? — слетело с языка прежде, чем успела подумать. Но южанин не удивился.
— Ты — словно роса в тени. Прозрачна, тебя не видно почти. Но стоит солнцу упасть — заиграешь ярче драгоценных камней. И тепло от тебя исходит, не холод, как от всех ваших.
Соль подумала о матери. От всех? Тахи совсем не знает северян. Но как объяснить, что он ошибается?
Он коснулся желто — алой тесьмы в волосах, переплетающей тяжелые пряди. Соль уже видела этот жест — глубокой задумчивости. Жесткое лицо, а взгляд грустный, и у губ грустная складка. А может, это все придумала глупая девочка.
— Это правда, что пути юга и севера разошлись безвозвратно? — спросила она.
— Не думаю, — ответил Тахи, помедлив. — Раньше все варились в одном котле.
— Но ведь разошлись...
— Как видишь, не совсем.
Тахи взял ее за руку, как тогда, у Дома Звезд. И Соль не стала отнимать ее. Так странно... а никто из близнецов ли, других ли товарищей детства не касался Соль — разве поддержать, или передать что.
— Ты свободна уйти. — Отпустил ее руку... но совсем не убрал, держал рядом. Тепло кожи — рядом.
— Я не... я не свободна, — прошептала она, опуская глаза.
И ведь правду сказала. Что за чары были на серебряной птичке? О таких и не слышали никогда. Золото помогает эсса, а серебро — так, металл красивый. Только Силу уканэ закрывать на замок.
— Что это за птичка, которую ты подарил?
— Я купил ее однажды, очень давно, в поселении возле гор. В первый раз, когда покинул Асталу — город. С тех пор она со мной всегда в дороге.
— Твой оберег?
— Скорее, спутник.
— Но как же ты мог отдать ее мне?
— Просто мне хорошо с тобой и я хочу быть рядом. Хотя бы через эту птичку, — так спокойно сказал. Не равнодушно, именно спокойно. Уверенно.
Соль помотала головой — светлые пряди рассыпались. Я совсем страшная сейчас, мелькнула мысль. Венок сбился, наверное, лохматая...
— Скоро мы покидаем Асталу — но я хочу еще раз тебя увидеть. Жди меня послезавтра, когда взойдут Пять сестер. У своего дома. Не бойся меня.
"Жди меня, когда взойдут Пять сестер".
Соль глядела на небо. Орлиная звезда взошла над горизонтом, и Звезда — страж. А Пять сестер все не появлялись... наконец и они встали над Тейит. Асоай, Таойэль, Аххоэль, Амалину, Ашане... девушка знала, что последнюю звезду на юге называют иначе — Аханоль, звезда страсти.
Южная страсть, говорят, страшна. Но Тахи пока лишь рук Соль касался, и волосы девушки держал на ладони. Как почти все северянки, Соль свободно заплетала их, но украшала редко — цветами или серебряными колокольчиками. Послезавтра...
— Соль! — раздался шепот из-за ограды. Девушка встрепенулась. Кави подтянулся и легко перемахнул через стену, остановился перед названной сестрой.
— Ты не спишь?
Сердце Соль колотилось, она открыла было рот, чтобы ответить,, но неожиданно для себя сказала иное, насмешливо:
— А ты пришел меня разбудить?
Даже в темноте было видно, как юноша залился краской.
— Я думал... — он растерялся, но Соль не торопилась ему на выручку. — Я хотел убедиться, что с тобой ничего не случилось.
— А что со мной может быть не так? — Соль отошла от Кави, села на крыльцо. — Мы живем далеко от леса, медведи или ихи сюда не заходят. Воров тоже нет — мою мать уважают все.
— Есть у нас воры! — выпалил Кави, и стремительно шагнул к девушке — та отшатнулась. — Я видел, как он на тебя смотрит! Если похитить захочет — кто тебя защитит, Лиа — целительница?
— Никто меня не украл, и охрана мне не нужна, — Соль взглянула на звезды.
— Ты думаешь — не нужна! А когда на твои крики не прибежит никто, каково будет?
— Не пугай меня, Кави, — Соль встала, отряхнула платье от налипших соринок. — Иди к себе. Сейчас кричишь только ты.
— А ты смотришь на звезды, и руки у тебя беспокойные, — сквозь зубы сказал Кави. — Ждешь? Или сама куда собралась?
