Бег. Послесловие.

— Та, что мне делать с записками?

— Записками, или документами, говорите точнее.

— Это род записей.

— И, разумеется, с именами. Я угадал?

— И, что мне с ними делать, с этими записками или документами?

— Что делать ... да, документы... — он трет подбородок. Кажется в науке жестов, это означает намерение соврать. Что ж — посмотрим. А, Центральный, после небольшой паузы, продолжает: — Почему Вы промолчали о находке?

— Я обнаружил их только накануне и собирался сообщить назавтра нашему Контакту.

— В таких случаях полагается действовать немедленно. Вы присутствуете при нашем разговоре, и должны были понять, насколько важно все делать вовремя.

— Я присутствовал и понял, но накануне это не выглядело таким бесспорным. И не только для нас, судя по всему случившемуся. А находка, я сообщил о находке, как только это стало возможным. Наше положение, видите ли, накладывает некоторые ограничения.

Он разглядывает нас с мрачной миной и молчит — редкий случай среди здешних чиновников в том, что касается и мимики, и способности говорить гладко. Мы тоже молчим. Лена молчит, полагаясь на меня — По-крайней мере я на это надеюсь. Дед молчит по ясным ему, и неясным мне причинам. Они могут быть, как обнадеживающими, так и противоположными по значению, но, разумеется, как любой средний человек, я полагаюсь на первое. Еще немного, и ситуация станет смешной для нас, но тут он не выдерживает и приподнимает руку. Жест почти первоклашки и я успеваю подумать, что на сходстве жестов можно построить множество сенсационных теорий и диссертаций. Но, в данный момент, все это пустяки — главное, он проявил инициативу и инициатива эта оценена Центральным, который благожелательно кивает. После этого мизансцена меняется, так как глаза пятерки перестают нас сверлить. Четверо из них обращают теперь внимание на пятого, которой все это время скромно сидел с краю и помалкивал со значительным выражением лица. Тот, в свою очередь, учтиво смотрит на них, и, выдержав паузу, произносит, обращаясь к Центральному:

— Вы разрешите, мэтр?

— Разумеется, — поспешно кивает тот, и наш Посол, как всегда безупречный и корректный выдвигается вперед. Длинная и в высшей степени аккуратная фигура — это единственное впечатление, которое сложилось от него с момента нашего официального представления неделю назад. Интересно, чем он нас порадует? В конце концов, аккуратность никак не порок и мы внимательно слушаем, как он начинает свои логические построения:

— Вне зависимости от будущего результата, мы в настоящий момент обязаны сделать очевидное — изъять всю доступную информацию из всех известных нам источников, и принять меры к недопущению ее утечки к посторонним. Следовательно, вне зависимости от ценности предполагаемых записок, их необходимо немедленно перевести в спецархив. Как руководитель посольства, отвечающий, в том числе, и за деятельность данной пары, я беру ответственность за эти мероприятия на себя. Предлагаю следующий порядок действий: старшего пары под охраной направить в наше посольство. Там его встретит наш сотрудник, который непосредственно будет учувствовать в выемке бумаг. После этого, он опечатает их, и в сопровождении охраны Вашей миссии, вернется сюда и передаст документы нам для дальнейшего изучения.

— Вернется вместе со старшим пары, — уточнил Центральный.

— Разумеется. — Посол слегка улыбнулся.

— А далее?

— Полагаю, договор между сторонами имеет достаточную силу, и дальнейшие действия не составят проблем. Вы, мэтр, подпишете их бумаги, и утром они отправятся обратно.

— Охрана будет присутствовать при выемке?

— Сожалею, но это будет нарушением правила экстерриториальности. Однако, полагаю, проблем не должно быть, ведь периметр будет под общим контролем. А с ним вместе будет один из моих работников.

— Внутреннее наблюдение?

— Сожалею, но принцип ...

— Да, да, экстерриториальности,... разумеется, — он хмурит лоб, размышляя.

— Вы не согласны? Поверьте...

— Не стоит продолжать, мне все кажется разумным. Что скажут остальные? — он поводит головой, встречая подтверждающие кивки, и заключает: — Прекрасно, так и сделаем.

— Тогда, позвольте, — он произносит что-то неслышное нам, и из тени за его спиной выступает незнакомая фигура. Аккуратный костюм, аккуратная прическа, аккуратная фигура и приятное лицо — типичный клерк, квалифицированный, воспитанный и вежливый. Пожалуй, только лицо слишком бледно, но это вероятно лишь последствие бессонной ночи. Судя по прическе — с Юга. Для них вообще-то характерна небольшая смугловатость кожи, ну что ж, значит он редкое исключение. И, опять таки — бессонная ночь — не будем скидывать со счета самую естественную причину. Он подходит, становится немного в стороне, переплетя кисти на причинном месте, и молча смотрит на нас. Почему-то во взгляде этом я читаю безнадежность, но, возможно — все это только фантазии. Если он тот, за кого я его принимаю, то, вряд ли такой слабак, хотя все может быть. Рядом замерли Лена и Дед, и я перед тем как развернуться, скольжу по ним взглядом. Лена смотрит, встревожено и недоуменно, а Дед только встревожено — совсем немного. Он перехватывает мой взгляд и отвечает неопределенной гримасой. Что-то бормочет за спиной Центральный, но мы уже идем с клерком по коридорам, а затем через небольшую транспортную площадку, мимо замерших черных фигур, видя перед собой черные, чуть раскачивающиеся спины, и слыша за спиной легкое постукивание широких каблуков. Противно чмокают дверцы машины, распахиваясь навстречу, скрипит под телами ткань обивки, черные фигуры без лиц наклоняются, синхронно защелкивая наши пояса безопасности, а другая черная фигура выступает из тени сбоку и, не моргая, смотрит на нас. Только зрачки глаз, попавшие из темноты на свет, стремительно сужаются, как лепестки диафрагмы старенького фотоаппарата.

Нас ждут — это естественно, но непривычно — оказаться под прицелом этих настороженных глаз. Никого из наших — только основной состав посольства, выстроившийся у входа. Они только смотрят, не двигаясь с места — свидетели неизвестно чего, или, просто любопытствующие. Все лица незнакомы, что и неудивительно — наш посол консерватор, и обошелся без церемонии официального представления новых работников. Скорее всего, он полагал это излишним, учитывая краткость нашего пребывания тут. Интересно, о чем он думал, отправляя нас сюда? Он не дурак, вот уж нет, как и все они, и прекрасно понимал положение дел. Можно было не встревать, нам наверняка разрешили бы уйти спокойно и пристойно. Это не решило бы проблем, но позволило снять некоторую часть из них, а все мы, в конце концов, будем рады такой возможности. И забыть крест из тел — всего лишь. И забыть об обрывках самомнения, что есть здесь синоним самоуважения, слабенького такого самоуважения. Значит, все было сделано правильно. Надо выключить посторонние мысли, сейчас лучше обойтись без них, но ведь можно немного поколебаться — совсем немножко. Это так приятно, в конце концов — знать, что достаточно в самый последний момент притормозить совсем чуть-чуть, и все вернется к исходной точке. Еще двадцать шагов можно думать эти сладкие мысли из детской игры в войну, когда ты поднимаешь руки и кричишь: "я сдаюсь, сдаюсь", и все пробегают мимо, бегут дальше, в глубину двора, где засел кто-то из последних защитников вашего дома. А ты можешь перевести дух и встать рядом с другими, теми, кто угодил в плен еще раньше, или недавними противниками, уставшими от беготни, и предпочитающими роли зрителей. Прохладный ветер в лицо от двери, — воздушная завеса, вот как называется эта штука. Теперь — только сосредоточиться и подойти с левой стороны, где висит застекленная рамка с графиком работ на неделю. Зеркало было бы лучше, но зеркало он не упустит, ведь не совсем же дурак. И, вообще, все это пустяки. Главное — правильно угадать, рискнет ли он, и в какой момент. Две критические точки — когда открываешь дверцу и суешь туда руки, а потом позже, когда уже видна надпись на первой странице. Яркая такая надпись, сделанная перед самым уходом отсюда несколько часов назад. Возможен и вариант, когда ничего не произойдет, вполне возможен. Ну, что ж — не всегда же везет. Укол испуга, но все спокойно. Он не задал вопроса — любитель, или просто волнуется, и накручивает себя, или — и то и другое вместе. Пожалуй, настоящий спец должен был отметить, что панель сенсорная и отошла от прикосновения пальца, а этот не прореагировал. Прижмемся плотнее к стене, имитируя ужасную глубину полки. Неудобно для щеки, зато можно почти свободно контролировать его перемещения в комнате, не полагаясь на отражение в стекле. Вытаскиваем и небрежно кидаем на стол широким жестом. Он на секунду склоняется над маленьким пеналом, всматриваясь сквозь прозрачную защитную пленку, но там всего лишь логотип изготовителя. Любопытство на лице, но в пределах невинного, только бледность. Сейчас, при нормальном освещении, она еще более заметна, но ни одного сомнительного жеста. Он все еще надеется. Ах, как это по человечески знакомо и понятно. Или он совершенно не при чем. Теперь можно поменять позу и самому переместиться к столу, а по пути не забыть небрежно хлопнуть по выключателю бокового освещения. Он очень пассивен, это свидетельствует или о крепких нервах, или о чистой совести, а может — о малом опыте. Аккуратно извлечь карточку и вставить в прорезь. Хорошо, что стулья без подлокотников и с жестким сиденьем — сколько это степеней свободы для машин и механизмов, а так же и человеческого скелета? Невообразимое количество, и это прекрасно, потому что на экране всплывает надпись и тут он, наконец, бьет со всего размаха.

19.

— Не так уж дурно. Однако в трелях вы обнаружили скудость замысла.

— Пушкин? — интересуюсь осторожно.

— Оно, конечно, Пушкин наше все, но при чем тут Пушкин? — он, слегка переигрывая, всплескивает руками и откидывается на спинку стула.

Мы сидим в небольшом кафе, дожидаясь, когда подойдут из садика дочка с тещей и пьем кофе с пирожными. Впрочем, кофе стоит перед нами с Леной, а Дед, как всегда, сосет через соломинку свежевыжатый апельсиновый сок. Сейчас бокал отодвинут в сторону, а руки эффектно вскинуты вверх. Мы вернулись все вместе месяц назад без особой помпы, и расстались почти сразу. У нас эти дни были в основном посвящены сну и прогулкам, а чем занимался он можно только догадываться. Вполне возможно — тоже сну и прогулкам, ведь их никто еще не додумался отменить в наших местах. Сегодня утром он позвонил и договорился о встрече. Без особого повода и планов, намеков или упреков, просто — как старый приятель и друг семьи. А мы согласились, потому что — а почему бы и нет? Там он вел себя вовсе неплохо, а у меня персонально, подозреваю, имеются и особые причины быть к нему расположенным. И вот, мы сидим, как и там, улыбаясь, попивая вкусное и играя друг с другом в слова — игрушки детства.

— Ну, как, ведь "Моцарт и Сальери"... — глубокомысленно замечаю я. — Трели, музыка и все такое прочее.

— Хм. Это точно, я как-то не подумал. Ну что же — ответ свидетельствует о начатках логики.

— Но, не верен, так?

— Разумеется, как же может быть иначе с твоим культурным багажом?

— Багаж, как багаж. А, если для тебя он слишком убог, дай подсказку, чтобы не оставить нас во тьме во веки веков. Ты ведь учитель, верно? Для тебя видеть двоечника, как пулька в правое предсердие сердца.

— Отсылать к Булгакову — тоже признак скудости замысла. При вашей-то моде на него... ну, ладно, не буду мучить — Стивенсон.

— Так ведь он, вроде, о пиратах?

— Единственная небольшая повесть, а остальное даже близко не лежало.

— А, разве было?

— В застойное время вполне увесистый пятитомник. И это, дай боже, если половина написанного.

— Я ведь не писатель, Дед.

— Даже не читатель, вот, что грустно. Но, все еще, быть может, впереди. Замечание при этом остается. Два захода и оба кончаются переломом челюсти. Не надоело? Характерный почерк в нашем деле — последняя вещь. И для здоровья вредно во всех смыслах.

— Положим, во второй раз с челюстью все в порядке, — замечаю сварливо, ощупывая языком пару коронок.

— Но, не так и далеко от истины, верно? Попасться на элементарные ножницы, это нечто.... При твоей-то подготовке.

— А перерыв в тренировках? Не забывай об этом. Да и учти — зато, потом я отыгрался, не заметил?

— Заметил, разумеется, но это была грубая, неэлегантная работа.

— Я и не претендую, заметь. Кроме того, полагаю, у тебя нет причин особо жаловаться, ведь он по-настоящему разговорился, только после того, как я его хорошенько придушил.

— Глупости все эти "разговорился". Или, ты думаешь, Специалист не раскрутил бы его в любом случае? И, вообще, все это было так шито белыми нитками.... А, если бы он попал при той первой попытке? Или Спец задержался?

— А, он не задержался? Мне показалось обратное. Интересно, почему он отсутствовал так долго?

— Мало ли почему, и не все ли тебе равно, раз ты хорошо отыгрался?

— Ага, ты все же признаешь, что я отыгрался?

— Я только хотел сказать, что думать надо головой, а не противоположным местом. Эти игрушки, в которые вы влезли, они слишком часто не дружат с нормами морали данной задрипанной планетки, а ты решил, что все уже в кармане, и почти попался.

— Значит, вы сидели и ждали, чья возьмет? Если бы он ударил удачно, дело бы пошло в архив, верно?

— Ты преувеличиваешь. При любом раскладе, его бы взяли.

— Но, для меня этот расклад мог оказаться и неудачным, верно?

— Что ты все повторяешь свои "верно, верно"? Ты умный человек, Павел.

— Успокойся, я в этом не слишком и сомневался.

— Значит, следовало включить мозги.

— Не зли меня, Дед, а то двину, и это сойдет с рук. Мы уже не на службе.

— Мозги, Павел...

— У меня тогда мозги не слишком были расположены к логике, — я ощущаю, что лицо начинает гореть.

— Дед, мне кажется, тебе стоит извиниться, — сухо произносит Лена, которая все это время слушала нас молча, а сейчас наклоняется вперед, сузив глаза.

— Извините, оба, — он похлопывает ладонью по моему рукаву и берется за свой бокал.

Мы пьем свое, поглядывая друг на друга и постепенно остывая. Обиды на него у меня нет, все же, не подросток, да и вины у него перед нами, если серьезно, нет тоже. Так что, даже приятно просто посидеть вместе, хотя месяц — слишком маленький срок, чтобы успеть соскучиться по его морализаторству и пристрастию к сокам.

— Бычок как? — задаю вопрос, который все как-то не получалось задать, и делаю очередной глоток.

— У него все хорошо. Шлет приветы и наилучшие пожелания.

— Так и не приехал?

— Не сложилось. Такова жизнь. Он хотел встретиться, но получил предложение, от которого не мог отказаться. Что поделать — в нашем возрасте работой не бросаются.

— Проклятый возраст, — хмыкаю с иронией, а Дед только вздыхает многозначительно.

Сзади слабо хлопает дверь и Лена привстает, светлея лицом на глазах. Какая она все же красавица, — думаю в очередной раз очередную банальность, и гляжу вначале на нее, а потом уже поворачиваю голову, прямо в шерсть шарфика. Аня шлепает меня по плечу и сразу тянется к маме. Что ж — все естественно. Они тискают друг друга и трутся кончиками носов, и от этой картины начинают щипать глаза. Что поделать — возраст, к тому же рядом растроганно шмыгает носом Анастасия — моя любезная теща, а склонность к подражанию скидывать со счетов не стоит. Анечка расслабляется первой. Высунув голову из-под руки мамы, и вцепившись пальцами в ее рукав, она с любопытством разглядывает Деда. Тот салютует ей бокалом и подмигивает. В ответ Аня корчит рожицу и замечает глубокомысленно: