Из мясницких лавок тянуло смрадом, и виконт едва удержался, чтобы не заткнуть нос. Под ногами чавкала грязь, то и дело норовя полакомиться его башмаками. Неужели и до Революции Париж был такой же клоакой? Виктор не мог знать точно. Тогда он разъезжал по улицам в карете, а прогулки совершал по аккуратным дорожкам, посыпанным песком. Нет, прежде он не видел такой грязи, такого убожества! Да и горожане оказались под стать. Париж был запружен и жуткими типами, подтверждавшими теорию Дарвина еще до рождения самого Дарвина, и горластыми бабами, и детьми, которые наверняка не могли досчитать до десяти — куда им, скудоумным? — но назубок знали Декларацию Прав Человека. Да какие этим людям вообще права, подумал виконт. Откуда они только повылезали? Когда успели народиться? И почему они праздно прогуливаются, а не занимаются свои ремеслом? Отребья, одним словом. Пусть бы Францию и правда поскорее захватили англичане да перебили их всех. Таких не жалко. Пусть они все сгинут.
Беглецы миновали Площадь Революции, где толпа уже собралась для своего любимого развлечения. Раздался тихий, противный свист, за которым последовал глухой удар, и площадь взорвалась криками и улюлюканьем. И тогда его сердце вздрогнуло, совершило головокружительное сальто и унеслось куда-то в пятки.
— Просто не смотри туда, Виктор, — шепнула виконтесса. — Просто не смотри и все.
У городских ворот несколько солдат в мундирах Национальной Гвардии проверяли бумаги у отъезжающих и приезжих. Руководил ими невысокий мужчина в штатском, с патриотической кокардой на шляпе. Точно такие же кокарды украшали головные уборы четы де Морьев. Супруги с невозмутимым видом предъявили свои бумаги. Тщательно изучив их, главный проверяющий вернул Виктору документы, а затем спросил у Женевьевы что-то насчет стирки. Мол, не нужны ли ей новые заказы. Или каким щелоком она пользуется. Что-то в этом роде, сейчас уже и не вспомнишь. Женщина защебетала, улыбаясь так заразительно, что солдаты невольно осклабились. Даже их главный довольно кивал, слушая ее подробнейший анализ разных чистящих средств.
— Это все, гражданин? Мы можем идти? — наконец спросила она.
— Это все, — мужчина посмотрел на нее ласково. Он так и светился благодушием, словно дело происходило не на заставе, а за обеденным столом, а все присутствующие были его закадычными друзьями.
— Для тебя, — добавил он, когда супруги уже двинулись с места. — К тебе, гражданка, у нас нет вопросов, а вот к твоему мужу найдется несколько. Говоришь, ты водонос?
— Да.
— Добро. Расскажи, где берешь воду? Каков твой обычный маршрут? Где ты ее продаешь? Сколько стоит одно ведро воды? Сколько оно стоило год назад? Два года? Три?
Женевьева собиралась заговорить, но солдат схватил ее за плечо. Виктор почувствовал, как на лбу проступает предательская испарина. Капля пота скатилась по лицу и защекотала шею.
— Я беру воду в Сене, — произнес он бесцветным голосом.
— А где именно?
— Какая разница где! Вода повсюду одинаковая.
— Ну-ну. А покажи-ка мне свои руки. У меня сосед работал водоносом, о его мозоли можно ножи затачивать.
— А тебе, гражданин, и на его руки смотреть не надо, — вдруг выступил вперед молодой солдат. — Узнаешь меня?
— Нет, — на всякий случай сказал Виктор, хотя круглая физиономия действительно казалась знакомой.
— А я тебя нескоро забуду. Это виконт де Морьев. Еще мальчишкой я служил в его доме, чистил ножи и обувь.
Лицо солдата стремительно помолодело, и вот на виконта смотрел двенадцатилетний мальчуган, с глазами огромными, как блюдца. Дрожащими руками он прятал за спиной серебряную табакерку. Вроде бы даже лепетал что-то в свое оправдание, отступая от хозяина все дальше и дальше, пока не уперся затылком в каминную полку. На беду мальчишке Виктор как раз возвращался после крупного проигрыша, так что настроение у него было препаскудное.
— Вы избили меня до полусмерти и вышвырнули на улицу! — завопил солдат, по старой памяти сорвавшись на "вы."
Заметив, как побледнела Женевьева, а проверяющий расплылся в широчайшей улыбке, Виктор понял что отпираться бессмысленно.
— А как мне следовало поступить, когда ты собирался украсть ценную вещь!
— У меня отец тяжело болел, а на доктора денег не было!
— А сразу мне об этом рассказать ума не хватило?!
— Да вы и слушать меня не стали!
— Николя, я ведь за тебя тогда заступилась, — с упреком сказала виконтесса.
— Как же. Еще немного и он бы из меня душу вытряс, — солдат сплюнул сквозь зубы. — Ну ничего, другие времена настали. Оба сдохните.
Виктор рванулся вперед, но в следующий момент почувствовал, как его ударили по голове чем-то тяжелым. Последней, кого он увидел, была Женевьева. Зажав в руке шпильку, она с криком кинулась на Николя и проткнула ему щеку. Затем сознание Виктора поглотила горячая, с красными разводами, тьма.
ГЛАВА 16
Проснулся он уже на жесткой койке и, приподнявшись, огляделся по сторонам. Судя по казарменному виду помещения, он находился в тюремной больнице. Охранник, выносивший за кем-то утку, кивком поприветствовал заключенного.
— Где... — начал Виктор.
— В больнице ты, где ж еще.
— Я и так догадался. Где моя жена?
— Это та, которая вцепилась в солдата, что твоя кошка? Уже поцеловалась с Мадам Гильотиной, — поймав непонимающий взгляд виконт, охранник равнодушно пояснил. — Казнили ее, пока ты валялся в бреду. Вот ведь какой малахольный.
Виконт откинулся на подушку. Чувства в нем онемели настолько, что он мог думать о Женевьеве без слез. Ее казнили. Отрубили ей голову, а волосы продали на парик, чтобы хоть после смерти аристократка приносила пользу обществу. Теперь ее белокурые локоны прикрывают плешь какой-нибудь старухе. Как писал английский консерватор Эдмунд Берк, с Революцией закончилась эра рыцарства. Даже прекрасный пол отныне не заслуживал снисхождения.
Но ему-то что теперь делать? Именно Женевьева принимала все решения, будь то начало посевных работ в имении или меню на ужин. На нее можно было положиться во всем. Виктор просто не представлял, как ему жить дальше. К счастью, жить без нее придется недолго.
На следующий день его перевели в тюрьму Консьержери. За дополнительную плату узника могли поместить в камеру покомфортней, но поскольку последние деньги Женевьева спрятала у себя под корсетом, об удобствах можно было лишь мечтать. Когда лязгнула дверь, Виктор оказался в душной, наполненной миазмами камере, с гнилой соломой в качестве матраса. Впрочем, заключенных выпускали на прогулку во двор. Но один раз оказавшись в маленьком треугольном дворике, отделенном решеткой от женской половины тюрьмы, виконт увидел, как узницы полоскали белье в фонтане. Они смеялись и судачили, словно произошедшее было лишь временной неприятностью, и жизнь вот-вот вернется в прежнее русло. Некоторые умудрялись менять платье два раза в день! Для кого они так прихорашиваются? Неужели надумали соблазнить Святого Петра у райских врат? На здешних стражей не действуют женские уловки. Уж слишком они идейные. Никого не пожалеют. С тех пор Виктор больше не покидал свою камеру.
Вскоре он предстал перед Революционным Трибуналом. Его что-то спрашивали, он что-то отвечал. Ни вопросы, ни ответы не имели значения. После выходки виконтессы он был обречен. Создавалось впечатление, что эта контрреволюционная парочка специально пришла к городским воротам, чтобы совершить там акт саботажа. Какая разница, что при этом они не вопили "Да здравствует король!" Наверняка они кричали про себя. Показания дал и Николя, щеголявший забинтованной щекой. Из его слов следовало, что рядом с Виктором сам Жиль де Ре [note] казался послушницей-первогодкой, скромной и человеколюбивой. Якобы злодей ввел право первой ночи в своих владениях, а по воскресеньям лакомился крестьянскими младенцами. Припомнили де Морьеву и лондонского кузена, который не так давно заявил, что заставит якобинцев сожрать собственные колпаки. При таких обстоятельствах приговор был один, впрочем, весьма в те дни распространенный.
Виктор почти не реагировал на происходящее. Его взгляд скользил, ни на чем не задерживаясь, по убранству судебному залу, по потолку, по лицам судей. Он запомнил лишь, что Дворец Правосудия был заполнен мужчинами и женщинами, а по рядам сновали торговцы сластями, расхваливая свой товар. Как будто это было представление. Приятный способ скоротать время всей семьей. Да, всей семьей, потому что дети там тоже были. Приоткрыв рты, они с интересом следили за происходящим. Проклятые сорванцы! После запрета на телесные наказания в школах, дети совсем распустились. Такие же мерзавцы как и взрослые, только ростом поменьше."Просто не смотри туда и все," — из памяти донесся знакомый голос. Просто не смотри.
Как и следовало ожидать, он умер.
Но перед этим знаменательным в жизни любого человека событием была последняя ночь. Ее следовало заполнить молитвой и покаянием, но у Виктора не было сил ни на то, ни на другое. Да и какой смысл? Ему давно уже казалось, что хоть в чем-то безбожники-якобинцы правы. А зачем исповедоваться в пустой исповедальне?
Порою он чувствовал, как ярость пойманным волком бьется у него в груди, воет, грызет решетку. Порою он впадал в совершенное равнодушие. Вот и сейчас виконт забился в угол, монотонно гладя себя по руке и пытаясь представить, как его живая, трепещущая плоть завтра превратится в падаль. Но представить такое никак не получалось.
За его спиной раздался шорох, а когда Виктор обернулся, то к своему вящему изумлению увидел высокого седого мужчину со свечой в руках. Лицо незнакомца избороздили морщины, казавшиеся еще глубже при тусклом свете. Неужто новый узник? Когда же его успели привести? Виконт огляделся по сторонам, но остальные заключенные выводили рулады. Будь наш герой наблюдательнее, он заметил бы, что еще никогда его сокамерники не спали так по-младенчески спокойно.
— Кто вы?
— Тссс, — незнакомец поднес палец к губам и загадочно улыбнулся. — Не нужно поднимать тревогу. Я лишь хочу проверить, нет ли здесь кого-нибудь из моей паствы.
Выходит, тюремщики допустили к нему исповедника? Это уже что-то новенькое.
— А, так вы из переодетых священников, что приняли присягу? [пр.] — прошипел Виктор. — Пододвиньтесь поближе, святой отец, я хочу плюнуть в ту руку, которая поднялась когда ваши мерзкие уста отреклись от церкви.
В следующий момент незнакомец уже стоял перед ним, но виконт даже не заметил, как он шагнул вперед. Неужели нервное потрясение достигло апогея и он сошел с ума? Было бы замечательно! По крайней мере, когда его погрузят в тележку, он решит, что ему предстоит приятная прогулка по Булонскому лесу, а не по эшафоту. О да, безумие — это лучшая анестезия!
— Нет, это вы мне свою протяните, — между тем потребовал незнакомец. — Ну же! Я желаю посмотреть на вашу ладонь, мсье!
Его руки были холодными, но то была приятная прохлада, вроде прохлады свежей накрахмаленной простыни, которая опускается на горячечное тело больного.
— Какая удивительная линия жизни!
— Что, слишком короткая? — хмыкнул де Морьев.
— Наоборот! Она продолжается бесконечно, — и он провел в воздухе пальцем, прослеживая невидимую линию.
Вблизи лицо гадателя показалось знакомым. Виктор наморщил лоб, силясь вспомнить, где же он мог видеть этого чудака.
— О, я вас знаю! Вы тот самый шарлатан, что показывал фокусы по салонам лет эдак пятнадцать назад. Да еще за каждой юбкой увивался. Сен-как-вас-там?
— Сен-Жермен, — помог ему незнакомец.
— Только я думал, что вы давным-давно умерли. Ошибся, значит. Что, мсье фокусник, можете вытащить голубя из рукава?
— Только если это хоть чуточку поднимет вам настроение.
— Вряд ли, — не сразу ответил Виктор. — Они казнили мою жену.
— Мне вас жаль.
— А ее?
— Ее не очень. Она уже умерла, а вам жить с этим, — он снова взглянула на ладонь Виктора, — вечно.
— Вы когда-нибудь были женаты, Сен-Жермен?
— Нет. На амурные дела у меня просто не было времени, — Сен-Жермен печально развел руками. — Видите ли, я родился в 16м веке, когда умереть было довольно просто — будь то смерть от чумы или от удара пивной кружкой по затылку. Так что с младых ногтей я грезил философским камнем и эликсиром бессмертия. Пока прочие студенты строили шашни с юными прелестницами, я корпел над гримуарами в библиотеке. Когда они размышляли, где раздобыть денег на очередную попойку, я решал, что бы мне такое интересненькое трансмутировать в следующую очередь. Понемногу мои однокашники обзавелись семьями и лишь я, тогда уже маститый профессор, по-прежнему не вылезал из лаборатории. Так прошло сорок лет. Думаете, я что-нибудь открыл по истечению этого времени? Ничего! Ничегошеньки! Sic transit gloria mundi![пр.] Сорок лет горгулье под хвост!
Похоже, Виктор де Морьев был не единственным безумцем в этой камере. На всякий случай он отодвинулся подальше от Сен-Жермена, а то еще забрызгает слюной, когда у него пойдет пена изо рта.
— Но если вы утверждаете, что жили в 16м веке, то вам все же удалось найти способ бессмертия? — Виктор указал на логическую ошибку в его рассуждениях.
— Ну да. Однажды мои студенты ради смеха подпоили меня и отвели в бордель, где одна из куртизанок оказалась вампиршей. Она и превратила меня в носферату. Вот, собственно, и все. С тех самых пор пытаюсь наверстать упущенное, но его теперь поди наверстай.
Нянька-бретонка рассказывала маленькому виконту и про вампиров, и про ведьм, и про чудовище Анку, что разъезжает на своей шаткой телеге и отвозит души умерших в другой мир. Но все это бабкины сказки! Поймав недоверчивый взгляд, Сен-Жермен мелодраматически вздохнул и приложил его руку к своему запястью. Виктор изо всех сил надавил пальцами на податливую кожу, но с таким же успехом он мог ощупывать камень — пульса не было.
— Выходит, вы вампир? — выдохнул Виктор.
— Нет, мальчик мой, я не просто вампир. Я Мастер Вампиров Франции. Свалилась же на меня обуза под старость лет! — и он горестно покачал головой, словно только что проверил добрую сотню студенческих работ, но оставшиеся тетради Вавилонской башней возвышаются над столом.
— И вы ищете других вампиров здесь?
— Да. Я провожу массовую эвакуацию из Парижа.
— Плохи же в Париже дела, если даже нечисть отсюда разбегается, — хмыкнул Виктор.
— Ну что вы, далеко не все вампиры хотят уезжать. Охотиться в такой неразберихе гораздо удобнее, да и трупы никто не считает. Другое дело, что я как Мастер уже не в силах обеспечить безопасность каждому. С тех самых пор, как люди изобрели средство, которое столь же смертоносно для нас, как и для них самих. Хотя костер тоже был весьма эффективен.
— Подождите! Но ведь согласно легендам, у вампиров есть сверхъестественные способности. Например, они могут оборачиваться в животных. Почему бы не превратиться в летучую мышь и не выпорхнуть из окна?
— Не все, Виктор, — сказал Сен-Жермен, и виконт вздрогнул. Когда он успел назвать вампиру свое имя?
— Способности, о которых вы так любезно упомянули, есть лишь у тех вампиров, что кормятся человеческой кровью. Некоторые предпочитают кровь животных. Тогда их единственным даром остается дар бессмертия, а во всем остальном они мало чем отличаются от людей. Разве что немножко сильнее. Разумеется, все наши ограничения — солнечный свет, серебро, святая вода — на них тоже распространяются.
