Беглецы. Новая реальность

— Мам? Пап? — позвал Егор.

Из комнаты выглянул заспанный Алексей со школьным рюкзаком, из которого торчал краешек тетради, в руке.

— О! Явились! Ушли они уже на работу, — он перевел взгляд с брата на Бажену, и на его губах заиграла привычная ехидная улыбка.

Но Егор посмотрел на него так, что младший сразу стушевался.

— Ладно-ладно, молчу, — буркнул Алексей и выскользнул за дверь.

— Придется ждать до вечера, — вздохнула Бажена.

Они вернулись в ее комнату, разделись и провалились в сон — тяжелый, без сновидений, какой бывает только после долгой дороги.

Проснулись они оттого, что стемнело. За окном уже не шел снег, только редкие снежинки кружили в свете полной луны. Часы показывали седьмой час вечера.

— Вставай, — сказал Егор, — пора.

Они снова стояли на пороге родительской комнаты. Ольга и Александр уже сидели за столом.

— Мам, пап, — сказал Егор, сжимая руку Бажены. — Мы решили пожениться. Просим вашего благословения.

Ольга поднялась. Она шагнула к нему, обняла, прижала к груди. Потом, не отпуская, повернулась к Бажене. Посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом — таким же, каким когда-то смотрел Деян.

— Ну что ж, — выдохнула Ольга, и глаза ее наполнились слезами. — Что ж...

— Дождалась, — прошептала она. Потом взяла с полки икону — ту самую, темную, потертую — и перекрестила ее обоих. — Благословляю вас, дети. На совет да на любовь.

Александр молча подошел, обнял сына и крепко пожал руку Бажене.

— Когда думаете? — спросил он.

— В конце апреля, — ответил Егор. — Как снег сойдет.

Мать вытерла слезы и слабо улыбнулась.

— Хорошо. Будет вам свадьба.

За окном все падал и падал снег, укутывая город белым, чистым полотном. А в комнате пахло чаем, воском, уютом и теплом — тем самым теплом, которое бывает только в доме, где только что благословили любовь.

Дневник Егора Петелина

10 декабря.

В общем, такое дело приключилось. Прихожу я такой на службу. Сегодня у нас марш должен быть на сто километров, а Шварц такой отводит меня в сторону. Приходилось вам видеть смущенного медведя? Нет? А вот я увидел в виде Шварца. То еще зрелище доложу я вам! Короче, говорит, что разнорабочий у Архиповича слег с аппендицитом, и еще кто-то болеет. И не мог ли бы я его заменить на несколько дней? Заказ там срочный от купцов смоленских, оплаченный уже, а работать некому. Ну а я что? Помочь — так помочь. Заодно и от Бажены не придется на столько дней уходить! Короче — согласился.

Прихожу я такой в цех Архиповича так он мне обрадовался, как родному. И сразу повел показывать хозяйство. Раньше я заглядывал краем глаза, а тут — полная экскурсия.

Цех теплый, светлый, чистота — инструмент по полочкам. Токарных станков три: все из 'старого' мира. Грубоваты, но, по словам Архиповича, любой вал выточат.

Рядом сверлильные: два вертикальных и один радиальный — для крупных деталей. Фрезерный один, но зверь, с продольной подачей. Еще гильотина для резки, ножницы дисковые, два наждака, кузнечный уголок с горном и пневматическим молотом. Молот от компрессора работает, его тоже от сети питаем, но бензин экономят на случай аварии. Еще самодельный кривошипно-шатунный штамповочный пресс.

А рядом — прокатный стан. Тоже самодельный, с электроприводом. Электричество от пары ветряков за стеной. ГЭС на ручье, что впадает в Днепр — не работает — замерз ручей. А турбины для всего этого богатства Архипович сам собирал. Стан валки крутит, лист металлический прокатывает. Сначала болванку в печи раскаляют, потом суют — выходит полоса ровная, как масло. Потом холодная прокатка для точности. Идет это на латы да инструмент сельскохозяйственный. Вот его, кстати, и делали — штамповали лопаты для смолян. Куча готовых плоскорезов, рыхлителей и лемехов лежала на стеллажах. В обед приехал местный на телеге и за три ходки отвез все на склад.

При всей механизации — всего десять рабочих. А еще временные, как я.

И тут пришлось вкалывать. Загружал в печь наш лом и железо, купленное у кривичей. Местное — мягкое, рыхлое, с примесями — Архипович ругается: 'Гниль, а не железо'. Таскал эти куски по 10-15 кг — руки гудят, печь жаром пышет.

И вот наступает момент выливки. Печь наклоняется — специальный механизм. Я стою с изложницей (это такая толстостенная форма для слитков). Архипович кричит: 'Берегись!' — и открывает леток. Огненная река — жидкая сталь, ярко-желтая, почти белая — течет в изложницу. Искры во все стороны, жар такой, что лицо печет даже через очки. Воздух дрожит. А металл течет медленно, важно, будто лава. Когда застывает — сверху шлак коркой, а под ним — чистый, блестящий слиток. Архипович доволен, пальцем тычет: 'Вот, Егор, наша сталь. Не хуже, чем в старом мире делали'.

Я стоял и думал: мы в девятом веке, а плавим сталь электричеством. Дикость и прогресс в одном флаконе.

К вечеру устал, будто по-настоящему марш совершал! Руки в масле по локоть.

Завтра опять к Архиповичу. Бажена смеется: 'Смотри, не привыкни к мирному труду, а то Шварц назад не возьмет'.

Вот такие дела.

Глава 10

882 год от Рождества Христова. Ранняя осень.

Вечер. В покоях мушрифа Ширваншахского царства — полумрак, разгоняемый масляными светильниками в резных нишах. Толстые ковры глушили шаги, воздух был тяжел от ладана и дорогих благовоний. Мушриф Наджм ад-Дин, грузный, с проседью в черной бороде и цепкими, как у коршуна, глазами, восседал на низком диване, перебирая толстыми пальцами четки из сандалового дерева.

Склонившись в низком поклоне, стоял гонец в дорожном пыльном халате. — Говори, — негромко приказал мушриф, не прекращая перебирать четки.

— О повелитель, — гонец выпрямился, но глаз не поднял. — Свершилось. Посол твой вернулся из земель хазарских. Бек Обадия согласился выделить ларисиев для похода на Мастерград. Он долго размышлял, советовался с мудрецами. Хазары — народ осторожный, они не любят бросать стрелу, не видя цели. Но когда посол твой напомнил о богатствах Мастерграда, глаза бека загорелись, словно угли в костре.

— А главное? — поторопил мушриф. — Главное он понял?

— Он понял, — кивнул гонец. — Это нож у горла торговли. Кому нужен город, который требует пошлины за каждое судно, за каждый товар? Прежде купцы шли от варяг до греков свободно, платили тем, кто силен, но можно было договориться. А эти... уральцы — они никого не знают, никому не кланяются, ни с кем не делятся. Их город — заноза, которую надлежит вырвать.

Мушриф откинулся на подушки, по лицу разлилось довольство.

— Пять сотен... — протянул он. — Он согласен на раздел добычи?

— О да, — гонец оживился. — Когда Мастерград падет, хазары забирают половину мастеров. Вторую половину — нам. А золото, серебро, зеркала, оружие — делят поровну.

Мушриф довольно усмехнулся, огладил бороду.

-Бек Обадия — мудрый правитель. Он понимает выгоду. А что сказали его мудрецы про мастеров? Не заартачатся?

— Мудрецы сказали: мастера, умеющие делать сталь, подобную дамасской, зеркала и повозки, что движутся без коней, стоят больше золота. Их надлежит взять живыми и доставить в Итиль, а лучших — к нам, в Шемаху.

Мушриф удовлетворенно кивнул.

Гонец замялся, переступил с ноги на ногу.

— Бек согласен, о повелитель... но не на тех условиях. Он просит сумму в два раза больше. Не тысячу дирхемов, а две тысячи.

Четки в руках мушрифа замерли. Лицо побагровело, жилы на шее вздулись.

— Что?! — голос прозвучал словно рык раненого льва. — Две тысячи?! Да этот... этот сукин сын! С каких это пор хазарские псы диктуют цену? Кто он такой, этот степной дикарь?

Он вскочил с дивана, заметался по ковру, тяжело дыша. Гонец вжал голову в плечи, боясь пошевелиться.

— Две тысячи... — прошипел мушриф, останавливаясь. — Он что, думает, мы золото жуем? Что у нас казна бездонная?

Он бросил злой взгляд на гонца.

— А что еще этот янджылмаз (презренный) хочет? Что потребовал сверх?

— Больше ничего, повелитель, — тихо ответил гонец. — Только серебро. Две тысячи дирхемов — и пять сотен ларисиев направятся по лету на север.

Мушриф стиснул челюсти. Кулаки сжались, побелели. Он смотрел в окно, где синели горы, и молчал долго, очень долго. Гонец уже испугался, что его прогонят пинком или того хуже.

Но мушриф выдохнул. Шумно, тяжело, как загнанный зверь.

— Передай беку Обадии, — произнес глухо, сдерживая ярость, — что я согласен. Две тысячи. Но пусть он знает: если ларисии не возьмут проклятый город, я приду к нему за своими деньгами. Понял?

— Понял, повелитель.

— Ступай! — рявкнул мушриф, отворачиваясь.

Гонец поклонился, пятясь к выходу. Выскользнул за дверь, и в покоях наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием разгневанного вельможи.

Мушриф постоял у окна, глядя в никуда. Резко хлопнул в ладоши.

— Эй, стража! — крикнул он. — Позвать казначея! Немедленно!

* * *

Зима 883 г.

Чепанов собирался на охоту — соскучился по лесу, по движению, и по запаху пороха. Шварц отговаривал: за стеной неспокойно, разведка доносила о чужаках, что шныряют по лесам вокруг города.

— Степан Викторович, ну какой вам 'Вепрь' по такому морозу? — Шварц кивнул на двустволку, которую Чепанов любовно протирал. — Возьмите автомат... Да и зверь попрятался — мне мужики говорили.

— Отстань, Артем, — отмахнулся Чепанов, надевая полушубок. — Я на охоту иду, а не на войну.

Шварц хмыкнул, но спорить не стал. Сам взял автомат. Проверил, передернул затвор — все в порядке.

Пистолет отправился в кобуру, а в сапог — охотничий нож златоустовской выделки.

Часовой приветливо кивнул, бесшумно закрыл за ними калитку в городских воротах, и они вышли в лес. Мороз — примерно пятнадцать, яркое солнце, легкий ветер, в воздухе сверкают снежные искры. И что нужно, чтобы насладиться охотой? Пожалуй, только охотничья удача!

По широкой тропинке, утоптанной охотниками они шли плечо к плечу. Снега немного — идти ничто не мешает и настроение у него было самое дурашливое.

— Офицер, почему у вас автомат не на предохранителе? — Чепанов усмехнулся на ходу, — Не порядок!

Шварц многозначительно постучал пальцем по виску.

— А он мне не нужен! Потому, что предохранитель у меня — вот здесь.

Чепанов заразительно хохотнул. Наконец-то вырвался отдохнуть! Настроение на все сто!

Они углубились в лес километра на два. Пушистый снег скрипел под ногами, воздух — прозрачен и колюч. Солнце низко нависло над горизонтом, деревья отбрасывали длинные, искореженные тени.

Наконец нашли узкую цепочку кабаньего следа. Шварц, как волк, крался впереди, внимательно оглядывая опушки. Чепанов за ним.

Они вышли на поляну. Тишина вокруг была оглушающая. Ветви деревьев бросали шевелящиеся, контрастные тени на нетронутый снег.

— Степан Викторович, — сказал негромко Шварц, нахмурившись. Тишина вокруг была неправильной — не мирной, а затаившейся, будто лес притих перед ударом. — Давайте вернемся. Не нравится мне что-то здесь.

— Артем, да ты как бабка старая, — рассмеялся Чепанов. — Ну что ты в самом деле! Все тебе мерещится. А тут зима, тишина, красота...

В лицо дунул ветер, ужалил снежинками. Шварц зябко поежился, останавливаясь.

— Русский зима — козель.

Что-то кольнуло в затылок — старая, выработанная годами войн чуйка, не раз спасавшая жизнь. Поднял левую руку вверх. Сигнал — стоп.

Свист.

Шварц резко нагнулся и одновременно гаркнул:

— Ложись! — что-то мелькнуло в сантиметрах над головой.

И тут же — короткий, влажный чвак сзади.

Крутанулся, привычно сбрасывая автомат с плеча.

Чепанов замер, схватившись руками за лицо. Из правого глаза, под густой рыжей бровью торчало древко стрелы.

Сработали инстинкты — кувырком ушел за толстый ствол ближайшей сосны.

Свист стрелы. Показалось, что в считанных сантиметрах от него.

Вскочил. Бросил взгляд на председателя.

Чепанов миг еще стоял. Потом молча завалился на бок. Судорога. Застыл. Мертв. Явно мертв. Долбаный бабай! Черт! Черт! Черт! И связи нет — телефон здесь не берет!

Сидевший на другом конце поляны на ветке человек оскалился.

— Да пусть тролли возьмут тебя! — Он целился в первого, того кто оскорбил его, но тот почуял опасность и в последний момент увернулся, а жизнь старика ему не нужна.

Рана ноет — кость задели. Земляки помогали, кто чем мог. А как попросил пойти со мной — отказались. 'Твоя обида — твоя, — сказали. — Мы не пойдем'. Трусливые бабы!

Что ж. Сам пойду. Обидчика выследил давно — часто ходит на охоту со стариком.

Наложил стрелу на тетиву. Замер, прижимаясь к коре векового ствола.

Тишина. Только снег, истоптанный сапогами.

Черная лужица у головы старика быстро впитывалась в снег.

Шварц еще раз бросил взгляд на неподвижное тело на поляне. Сколько врагов. Один? Двое? Похоже, что один. Оскалился по-волчьи.

— Выходи, сука! — крикнул он в сторону, откуда прилетела стрела. — Поговорим!

В ответ — тишина. Только мороз поскрипывал.

— Прыйдзецца рызыкаваць. Ды не ўпершыню! Але гэту суку ен не спусцiць! (Придется рисковать. Да не впервой! Но эту суку он не упустит! — на белорусско-русской смешанной речи)

— Ну как хочешь! Тогда убью без разговора!

Шварц вышел из-за укрытия, Калаш наизготовку, ствол в сторону где засел стрелок.

Скользящий шаг, второй, третий. Внимательный взгляд скользил по лесу.

Резкий свист стрелы.

Мгновенный кувырок в снег. Выход на колено.

Тра-та-та, — на конце 'калашного' ствола расцвел ярко-желтый мерцающий цветок, в тарахтящем грохоте очереди сдавленный вопль был почти не слышен.

Шварца ужалило над ухом, шапка полетела на землю.

Перекатился обратно под защиту древесных стволов. Что-то теплое потекло по волосам, смешиваясь с холодным потом. Прикоснулся пальцами — кровь. Попал сука! Похоже по касательной.

Застыл, выжидая.

Тишина. Через миг тяжелый, мокрый звук падающего в снег тела, и все. Он был точнее.

Шварц поднялся. Держа Калаш на уровне глаз осторожно двинулся к месту, куда стрелял. За сосной, уткнувшись лицом в белоснежный наст, лежал человек в сером тулупе. На спине расплывались два темных пятна. Лук и колчан со стрелами лежали рядом.

Не везет мне в смерти повезет в любви. Душа моя — Дашенька. Надеюсь!

— Атрымаў (Получил, — на белорусско-русской смешанной речи) козлище?

Ногой перевернул тяжелое тело. На него смотрело обветренное, жесткое лицо — скуластое, с глубокими шрамами на подбородке и ледяными, даже в смерти, глазами. Светлые, тронутые сединой волосы слиплись от крови. Коренастый, жилистый — воин, каких много.

Ба! Да я знаю его! Это тот викинг, с кем судились в Смоленске и кого он подстрелил.

Дан Труаном смотрел в серое, словно желавшее 'расплакаться' снегопадом небо, мертвыми глазами. Шварц обернулся, под головой Чепановым расплывалось алое пятно. Рядом лежали разбитые очки. Ну что же ты не уберегся, Викторович...

Артем вернулся, когда уже темнело, на самодельных нартах он волочил мертвое тело. Совет собрался на экстренное заседание.