Не будите Зверя!

Сын, поворчав для проформы, с хмурым видом рылся в терминале, изучая заданные отцом параграфы по физике и истории. Эля, в яркой цветной панамке — чтобы 'голову не напекло', — тихо возилась под сенью раскидистой пальмы. Ее куклы, выстроенные в ряд, внимали безмолвной лекции о чем-то весьма важном, судя по серьезному выражению на лице девочки.

Анна анонимно нырнула в интернет и колотила по клавиатуре с видом поэта, поймавшего редчайший миг вдохновения. В уголке губ играла легкая, сосредоточенная улыбка.

Марк наблюдал за этой картиной минут пять, стоя в прохладной тени веранды. Его лицо, обычно собранное и жесткое, на мгновение смягчилось, наполнилось странным спокойствием. Это был тот самый покой, который необходим перед бурей. Воцарилась тишина — странная и звенящая, как в эпицентре перед взрывом.

Он развернулся и вошел в прохладную комнату. Время приступать к исполнению плана.

Он сел за терминал — и мгновенно преобразился. Расслабленность исчезла, сменившись сосредоточенной готовностью хищника в засаде. Пальцы коснулись клавиатуры. Камера терминала зафиксировала его лицо — новое, словно высеченное из холодной стали на фоне голой стены.

— Меня зовут Марк Воронов', — его взгляд был ровным и холодным взглядом хирурга. — Меня, как и три сотни других, отправили на мертвый Марс под предлогом ее колонизации, но это неправда. Это прикрытие для главной цели — поиска марсианских артефактов. Так что колонизация Марс — не великий скачок и достижение человечества, а гигантская свалка для неудобных, для лишних, для тех, чья жизнь на Земле стоила дешевле, чем содержание тюрьмы.

Он рассказал о 'Красном Рассвете'. Об администрации, рассматривающей людей как расходный материал. О смертях от 'несчастных случаев и от 'технических неполадок'.

— И за всем этим — суперы, поделившие человечество на касты.

Затем — резкая смена.

— Это устройство называется репликатор.

На экране рядом с его лицом появились схемы, трехмерные модели, формулы, настолько простые и элегантные, что в их гениальности не оставалось сомнений.

— Устройство, способное дублировать любую вещь, кроме органики и микрочипов. Подведи электричество — от розетки, от солнечной панели, от динамо-машины. Засыпь сырье — песок, ржавчину, мусор, воздух, воду. Нажми кнопку. Получи то, что тебе нужно. Гвоздь. Чашку. Деталь для сломанного агрегата. Это мой подарок. Всем людям. Чтобы вы перестали зависеть. Чтобы корпорации, держащие вас за горло, потеряли свою власть. Любой, у кого есть руки и желание, может собрать репликатор из доступных деталей. Схемы — прилагаются. Патенты — объявляю недействительными. Знания должны быть свободны.

Пауза. Короткий, точный кивок. Взгляд, в котором холодная ярость ученого сливалась с несгибаемой волей выжившего.

— Свобода начинается с независимости. Берите ее.

Запись прервалась. Марк откинулся на спинку стула. Никакой радости, никаких сомнений. Только холодная уверенность снайпера после выстрела. Пальцы снова заскользили по интерфейсу. Он не взламывал серверы. Он не искал лазейки. Он действовал, как действует сама стихия — напрямую, с непреодолимой силой. Файл был упакован в криптоконтейнер, ключом к нему являлся отпечаток ДНК любого человека на Земле, кроме суперов. Простейший биологический триггер.

Он нажал одну виртуальную кнопку. 'Всем'. И тотчас же, прямо на экране терминала, начали всплывать прозрачные окна-сенсоры, отмечая путь крошечного пакета данных. Он появлялся напрямую в хранилищах личных устройств: на заблокированных смартфонах... на жестких дисках... возникал на заброшенных серверах... оседал в кэше общественных терминалов. Он материализовался там, как неоспоримый факт, как внезапно вспомнившееся воспоминание. Марк, не отрывая взгляда, наблюдал.

Подросток в трущобах с недоумением увидел на потрескавшемся экране древнего смартфона новый значок 'Подарок'. Ткнул в него пальцем с траурной каемкой под ногтем.

Мастер в цеху устаревшего завода, спрятавшийся от начальства в подсобке, с недоумением обнаружил файл на своем изношенном планшете.

Аспирант в университетской лаборатории ахнул, увидев, как на сверхзащищенном интерфейсе сам собой открылся проект, перечеркивающий все, что он знал о физике.

В захолустной деревенской библиотеке на дальнем Севере старый библиотечный терминал тихо пискнул и вывел на экран незамысловатый текст: 'Для тебя'.

В аналитическом центре банка семьи Баррухов — 'Chase Manhattan Bank' тихо завыла сирена главного калибра, отмечая появление в сети несанкционированного патента нулевого уровня.

Окна загорались. Зеленые точки. Сотни. Тысячи. Десятки тысяч. Как звезды на вечернем небе. Сначала редко. Потом все чаще. Целые регионы начинали мерцать нарастающим светом. Люди открывали. Читали. Видели.

Он не улыбнулся. Медленно выдохнул. В жестких глазах отразилось холодное пламя этих звезд. Первый камень брошен. Лавина тронулась. 'Пакет доставлен и активирован в 12 847 311 точках на текущий момент. Скорость распространения экспоненциальна. Системы глобального подавления информации демонстрируют признаки перегрузки', — доложил Тангатос, его 'мысленный' голос был бесстрастным, как всегда. 'Отлично. Начинается', — мысленно ответил Марк.

Снаружи Эля шепталась с куклой. Анна ставила точку в тексте. Сын щелкал по клавиатуре, решая задачу. А в комнате стояла тишина.

Солнце, завершив дневной путь, медленно сползало к краю моря, и его расплюснутый, багровеющий диск больше не обжигал, а лишь заливал остров густым, теплым золотом. Удушающий зной растаял, уступив место первому вечернему бризу, потянувшему с океана и принесшему долгожданную прохладу.

Именно тогда Анна, оглядев своих домочадцев, предложила семейству сходить к лагуне и искупаться. Эля завизжала от радости и принялась тут же выкладывать на песок свои плавающие игрушки, а Гоша, сделав вид, что выше таких ребячеств, все же не смог скрыть довольной ухмылки.

Через пять минут отряд был готов. Марк, нагруженный рюкзаком с полотенцами, водой и легкой закуской, возглавил шествие. Небольшая, шумная колонна двинулась по узкой тропе, вьющейся в самое сердце острова. Воздух с каждым шагом менялся: позади еще шумели знакомые пальмы у бунгало, но спереди уже тянул соленый, йодистый ветер.

Над короткой, колючей травой висел непрерывный, звенящий гул — пели насекомые, бог весть как занесенная сюда ветром или волной. И было в этом вечере, в этом пути сквозь благоухающую чащу к воде, щемящее и совершенное ощущение рая — хрупкого, своего, и оттого еще более драгоценного.

На середине пути он услышал прибой — мерный, словно дыхание, шелест набегающих на берег волн. Позади, над бунгало, еще возвышались кокосовые пальмы, но впереди уже сверкала лазурь лагуны — оттуда дул легкий бриз, принося прохладу и густой запах соли, йода и пересохших на солнце водорослей. Пальмы внезапно расступились, открыв вид на спокойные, бирюзовые воды лагуны. Они оказались внутри гигантского, почти идеального кольца кораллового рифа, отделявшего эту тихую заводь от грозного дыхания открытого океана. Закат вытягивал по воде сверкающую дорожку прямо к их ногам.

Они вышли на берег, и Марк сбросил рюкзак на песок, как дети забрасывают ранец в первый же день каникул. Блеск моря резал глаза. Молча сел на ощутимо горячий, белоснежный коралловый песок и проверил лагуну. Ничего опасного человеку в ней не было.

Анна расстелила вытащенные из рюкзака полотенца. А море манило. Оно пахло глубиной, полутьмой и вечной прохладой — пахло так, что хотелось забыть все на свете и раствориться в этой бездонной, живой синеве.

— С ума сойти, как красиво... — Анна опустилась на полотенце, закинула руки за голову и выгнулась навстречу уходящему солнцу. — Остаться бы здесь на недельку, вдали от цивилизации.

— Побудем, — легко согласился Марк, следя, как дети ринулись в воду: Эля с визгом, Гоша — как и полагается 'солидному, взрослому человеку' — с молчаливой сосредоточенностью. — И, возможно, даже больше.

— Это хорошо, — Анна с довольным видом потерла ладони и повернулась к мужу, а он, глядя на ее ослепительную улыбку и густые, тронутые солнцем волосы, подумал с тихим изумлением: 'Господи, какая же она у меня красавица'. — Давай окунемся!

— Ну не загорать же мы сюда пришли! — Марк кивнул, стягивая с себя майку и шорты, под которыми оказались стандартные купальные шорты, серебристые и гладкие, как рыбья чешуя.

Он ловко оттолкнулся и щучкой нырнул в шипящую прибрежную пену. Открыл глаза под водой, и мир погрузился в переливчатую, зыбкую игру света. Изогнувшись, проплыл вдоль дна, где по песку метались тени от волн, а затем вынырнул, с силой встряхнув головой. С волос слетели сверкающие брызги. А на губах остался соленый, ясный вкус моря.

— Вода теплая! — сообщила Анна, зайдя по колено и поглаживая ладонью гладь лагуны.

— Ага — тропики же! — рассмеялся Марк, плывя на спине. — Не стой, окунайся сразу — скоро солнце зайдет!..

— Сейчас, сейчас.

— Да прыгай же! — Он широкими, уверенными гребками развернулся и двинулся к берегу.

Он вышел из воды, и на песке под его ногами проступили темные влажные следы, исчезавшие с каждым шагом. Гоша перестал барахтаться у песчаной отмели и пошел следом за ним. Анна с разбегу бросилась в воду — грациозным, смешным прыжком, подняв фонтаном алмазные брызги, — и поплыла, разгребая руками золотистую, подсвеченную закатом гладь.

Марк сел на полотенце рядом с рюкзаком. Раскаленный 'апельсин' солнца почти коснулся сверкающей линии моря, словно и сам собирался нырнуть в прохладную синеву.

Дети и Анна купались до тех пор, пока губы у Эли не посинели, а по коже не поползли мурашки. Анна забрала погрустневшую, зябкую дочку — укладывать спать, а Марк с сыном остались на берегу, молча наблюдая, как день уступает место ночи.

Прошло полчаса. Сгущаясь с каждой минутой, сумрак наползал на остров с моря, медленно поглощая последнюю белую полоску прибоя, позолоченные верхушки пальм и само пространство вокруг них. Лагуна потемнела, став густой и бархатистой, словно чернила, и только далеко на горизонте еще тлела узкая полоса зарева — последнее воспоминание о прошедшем дне.

Марк взмахнул рукой, и над их головами повис светящийся шар, размером с футбольный мяч, отогнавший тьму метров на десять. В его успокаивающем, лунном сиянии песок обрел серебристый отлив, а тени от пальм стали четкими и неподвижными. Озаренный круг на берегу казался маленьким, уютным миром, затерянным в огромной, дышащей ночи. Рядом, чуть в стороне, парил Тангатос, его металлическая поверхность сверкала металлом в мягком свете.

— Пап, — неожиданно, почти нарушая эту новую тишину, подал голос Гоша. Марк повернулся и увидел покрасневшее за день, серьезное лицо. Сын смотрел на него не отрываясь, и во взгляде читался не детский вопрос, а взрослая, выношенная мысль. — Скажи... Вот ты получил экстремальное могущество. Я, тоже получу его. Но нас — немного. Ну, возможно, тысячи. А как же остальные? Миллиарды людей... Разве это справедливо?

Вопрос повис в воздухе, и Марк не ответил немедленно. Довольно долго молчал, глядя на сына оценивающим, тяжелым взглядом, в котором смешивались гордость и какая-то иная, сложная дума. А вокруг их освещенного островка, за кольцом света, жила и дышала ночь. Из темноты доносился вечный, низкий гул — шум невидимых в темноте волн, разбивавшихся о коралловый барьер рифа. Это был размеренный, древний звук, голос океана, которому совершенно нет дела до вечных человеческих вопросов о справедливости и силе.

— Справедливость? — наконец тихо переспросил он. — Это не та категория, Гош. Ты спрашиваешь, как о дележе пирога. Но дело не в делении старого. Дело в том, что старый пирог уже почти съеден.

Он помолчал, выбирая слова, покосился на светящийся шар. Без его постоянного внимания тот просто бы потух.

— Видишь ли, наша цивилизация... она уперлась в потолок. Все низко висящие плоды сорваны:электричество, полеты, атом. А дальше — стена. Термояд, который 'всего через 50 лет' уже сто лет доводится до ума и, все еще на стадии экспериментальных реакторов. Мы барахтаемся на плато, исходили его вдоль и поперек. Дальше — либо прыжок, либо... медленное сползание вниз. В новое варварство.

— Но прыжок куда? — не отрываясь, смотрел на него Гоша.

— На новую ступень. Развитие — не прямая, Гоша. Это лестница. Мы застряли на одной, шлифуем ее до блеска, но потенциал этого уровня — исчерпан. Скорости, материалы, энергии... Мы выжали из этой системы почти все, что можно выжать, оставаясь в рамках старых принципов. Как паровые машины когда-то. Можно строить их все больше и сложнее, но принципиально нового — не будет.

Светящийся шар над ними чуть дрогнул, будто в такт его мыслям.

— Прогресс никто не отменял. Он лишь дремлет, накапливая силы для скачка. Фазовый переход. Как от пара к электричеству. От механических часов — к атомным. Следующий скачок будет на качественно новое плато. С технологиями, которые мы сегодня сочли бы магией. И с новой системой ценностей, потому что старые окажутся бесполезны, как каменный топор в мире стали.

— И когда это произойдет? — голос Гоши был тих, но тверд.

— Он уже начался, — Марк посмотрел прямо в глаза сыну. — 'Экстремальное могущество' ... Это и есть тот самый прыжок. Не магия, а технология следующего уровня. Та самая революция, о которой говорят ученые, только она пришла не в виде термоядерной станции, а... иначе. Я не получил подарок, Гоша. Я — часть этого перехода. Пилотный проект. И ты... Вы, способные его воспринять, будете следующими.

Он дал этим словам повисеть в тишине, прерываемой лишь рокотом волн.

— Так что это не про справедливость. Это про эволюцию. Одни останутся на старом плато. Другие — шагнут дальше. Это уже случалось, наверное. Вспомни мифы об атлантах... Что, если они не погибли? Что, если их лучшая часть совершила такой же переход? Шагнула в иную реальность, оставив остальных доживать свой век. Тех, кто не смог или не захотел прыгнуть.

Гоша молчал, его лицо было сосредоточенным маской, но глаза горели.

— Так что справедливость здесь ни при чем, сынок. Это не подарок и не привилегия. Это — билет на следующий поезд, который вот-вот тронется. Кто-то сможет им воспользоваться. А кто-то... кто-то испугается и останется на перроне. Или просто не поймет, что это поезд. И будет жить в своем старом мире, считая, что все, как всегда. Пока тот мир медленно, но верно не начнет угасать. Мы с тобой... мы должны быть в том поезде. Не потому, что мы лучше. А потому, что в этом — эволюционный долг. Долг тех, кто способен сделать следующий шаг. Чтобы протянуть руку тем, кто останется и захочет последовать. Или хотя бы... чтобы сохранить огонь.

Глава 11

Марк брел по коридору Центра психического здоровья Дугласа, длинному, как тоннель, с видом человека, погруженного в тяжелые раздумья. Тангатос, холодно сверкая металлом, беззвучно плыл в воздухе за ним. Флуоресцентные лампы, шипя и мигая, отбрасывали на стены неверные, подрагивающие тени. Шаги глухо отдавались в спертой тишине, тонули в истертым линолеуме. Зеленая краска на стенах вздулась пузырями и облупилась, обнажив серую, заплесневелую штукатурку. Воздух, густой и тяжелый, пропитала вонь антисептика, несвежего белья, тушеной капусты из столовой и чего-то неуловимо-горького — запаха застоявшихся мыслей и невыплаканных слез. За редкими окнами, расчерченными на клетки черными решетками, клубился предрассветный мрак. Солнце еще не показалось, но его красный свет уже заливал горизонт кроваво-багровым заревом, ложился на крыши спящего города. Низкие, рваные тучи неслись по небу, почти цепляясь за вершины берез, стороживших обитель скорби.