Опекун для юной девы

От фотографии, все же выданной Аршезом после долгих раздумий, оторвали уголок с названием города и датой. Ксандар сложил все вместе, сунул в нагрудный карман и, простившись, улетел, пообещав дать о себе знать не раньше, чем через пару месяцев.

Они остались.

— Довольна? — притянул ее к себе Аршез.

— Да, — она не вырывалась. Обняла его в ответ, прижалась, наслаждаясь его теплом, его силой, проходящей сейчас сквозь нее мириадами крохотных звездочек, даря почти что блаженство. Вот так просто: только обнимать, прижиматься к нему — уже блаженство. — Спасибо тебе! Ты самый лучший! Волшебный! Сказочный!

— Анечка, — его пальцы зарылись в ее волосы, он целовал ее в лоб, в висок, скользнул чуть ниже, мимолетно прихватив губами мочку уха, ловя ее судорожный вздох. Ласковым касанием убрал волосы с шеи и приник губами, только губами, в том месте, где шея переходит в плечо. Ничего не хотел, только ощущать ее запах, чувствовать, как бежит кровь по ее венам, как бьется пульс. Как бьется в ней сама жизнь — юная, трепетная. Такая хрупкая.

Но она, почему-то, очень смущалась этих его поцелуев в шею. Не пугалась, а именно смущалась. И кровь приливала к щекам, и она дергалась, спеша разорвать контакт.

— Жадная, — вздохнул он, когда она вновь выскользнула из его объятий. Но удерживать не стал. Пусть.

Этой ночью она не плакала. И он, наконец, уснул. У себя. Затворив все двери, распахнув окно. Раскинувшись на своей просторной кровати. И, конечно, во сне видел только ее. Кто бы сомневался.

* * *

Они танцевали. Легко и невесомо, где-то среди облаков. И во сне его девочка была легка и воздушна, она парила, она скользила в воздухе. А его руки скользили по ее телу, не встречая преград. И их одежды падали на землю, словно невесомые лепестки весенних цветов. Дева выгибалась в его объятьях, подставляя под его поцелуи свою небольшую, почти детскую грудь, с такими острыми, так жаждущими прикосновения его губ, сосками.

Он застонал и сел на кровати. Такой огромной. Такой холодной. Такой пустой. Прислушался. Аня мирно спала за стенкой. Тихо-тихо, без всяких кошмаров. Без него.

— Да какого? — он решительно поднялся. Она две ночи спала в его объятьях, и ничего не случилось. Она даже помнит об этом едва ли. Так почему он должен хватать руками лишь воздух да простыни? Она его дева, он хочет спать, вдыхая аромат ее волос.

Она не проснулась, когда он вошел, не проснулась, когда осторожно улегся рядом. Спала, лежа на спине, и лунный свет беспрепятственно лился на ее лицо. Такое красивое. Расслабленное. Нежное.

Он улыбнулся, любуясь, и тихонько провел большим пальцем по ее губам. Ему почудилась ответная улыбка, и еле слышный выдох: "Ар...". И юные губы так соблазнительно приоткрылись.

Не устоял, да. Он ведь еще ни разу... Даже не пытался, боясь напугать, а тут... Очень медленно приблизил свои губы к ее. Очень мягко, почти невесомо коснулся. Она не проснулась. Но потянулась вслед за его губами, едва он отстранился. И он не выдержал. Приник, как к источнику жизни. И все целовал, целовал, целовал...

И не помнил, что было дальше. Вроде, не было ж ничего. Его поцелуй. Ее ответ. Мягкая податливость ее губ... Все! Так почему же вся постель залита ее кровью, а он держит в руках бездыханную куклу со сломанной шеей? И все пытается непослушными пальцами поставить на место ее голову, все время безвольно откидывающуюся вбок. А кровь хлещет из разорванной артерии — бессмысленная, ненужная, мертвая — заливает лицо, глаза. Но он все равно видит. Даже сквозь кровь видит ужас, навеки застывший на лице его мертвой девочки.

— Аршез! Аршез, пожалуйста, проснись! Ну проснись же! — она испуганно трясет его за плечо, а он все никак не может разлепить веки, не может осознать, чей это голос зовет его, зачем? Аня умерла, он убил ее, убил... Все кончилось.

— Арик!!! — оглушительным звоном по ушам. И глаза открываются.

Аня. Она склонилась над ним, перепуганная, но живая и невредимая. А он все еще в своей спальне. Сон. Все это только сон, он ничего не делал! Он не ходил к ней, не целовал, не...

— Аня! — он хватает ее в охапку, прижимая к себе, стискивая в объятьях. — Аня...

— Аршез, пусти, задушишь, — она тут же пытается отстраниться. — Ну, перестань, ну что ты?.. Ты так дрожишь. Тебе холодно? Хочешь, одеялом накрою? Где у тебя одеяло?

— Не надо, — он ослабляет хватку, но все равно не выпускает. — Просто кошмар приснился. Сейчас пройдет. Я немного послушаю твое сердце, и все пройдет, — немного нервно он гладит ее по спине, пытаясь отдышаться. Сбросить с себя злой морок сна. Он все еще видит ее мертвой. Так ярко! Так обжигающе ярко!

— Аня... — он все же отпускает ее. — Не уходи, присядь... Нет, не сюда, там, — трясущейся рукой указывает ей на край кровати возле окна. Чтобы быть между ней и дверью. Не дать ей уйти, заставить дослушать. Потому что ему все-таки придется ей сказать. Ксан прав, он должен. И сказать, и сделать. Спокойно, осмысленно, осторожно. Не дожидаясь, пока его безумие станет явью. — Прости, Анечка, мне не хотелось тебя пугать...

— Ничего. Вчера ты меня успокаивал, сегодня я тебя. Что тебе приснилось? Ты так страшно кричал.

— Что я убил тебя.

— Что??

— Мне приснилось, что я убил тебя. В беспамятстве, не совладав с эмоциями, с желаниями... Ксан говорит, это может однажды случится... Не сейчас, — видя ужас, проступающий на ее лице, спешит добавить он. — Однажды. Когда-нибудь. Если мы слишком долго... Понимаешь, ребенок, для нашей расы не свойственна сдержанность, — он попытался взять себя в руки и объяснить. — Мы крайне легко возбудимы и не можем обойтись без разрядки. Люди как-то это выдерживают, мы — нет. Секс для нас... он как еда для людей, без него никак. А я... что-то сделал тогда не так с нашими аурами. Чуть увлекся, они сплелись... И теперь я чувствую тебя... очень сильно. Умом я понимаю, что ты ребенок, но реагирую, как на взрослую женщину. Пытаюсь сдерживаться, в итоге злюсь, срываюсь. Ксан говорит, что если так пойдет и дальше, то однажды я действительно дойду до безумия. И действительно смогу причинить тебе вред.

— И что ты хочешь? — она напряжена, как струна. Кровь то приливает к ее щекам, то отливает.

— Позволь мне любить тебя, моя хорошая. Я буду очень нежен, я обещаю. Я не причиню тебе боль, я всему тебя научу...

— Всем так поешь? — она с негодованием вскакивает на ноги прямо на кровати. — А ведь я поверила тебе. Что ты хороший, что ты опекун, что ты не тронешь, — у нее аж слезы на глазах выступают. — А ты разыграл этот спектакль с кошмаром только для того, чтобы затащить меня в постель? И что потом — используешь и выкинешь? Друзьям отдашь, они у тебя тоже из "службы опеки"?

— Анюта, пожалуйста, — он тянется к ней, пытаясь успокоить.

— Не приближайся! — она делает шаг к самому краю. К самому дальнему от него краю. — Все ложь, да? Все твои слова, все твои действия, все! В вашей стране все лгут! Ни слова правды, нигде, никогда!

— Анечка, я не лгал тебе, я действительно...

— Хочешь сделать меня своей шлюхой? Секс-рабыней?.. А как красиво говорил, что тебе не требуется плата за услуги, что ты не такой, что ты только, чтобы помочь... Никогда! Никогда, слышишь! Я ненавижу тебя! Я тебя ненавижу! Лучше бы ты не скрывал, лучше бы сразу! Зачем ты притворялся хорошим, зачем?!

— Аня, — он привстает на коленях, пытаясь дотянуться до нее. Хочет прижать ее к себе и утешить. Успокоить, утопив в ауре. Но простыня соскальзывает с его бедер, она видит, что он полностью обнажен.

— Нет! — Его вид оказывается последней каплей. Девочка в ужасе перескакивает на подоконник и бросается вниз, в распахнутое на ночь окно.

Он кидается следом. Но проклятая простыня не пускает, он запутывается, падает, теряет пару драгоценных секунд... И стремительно мчится следом за падающей девочкой, спеша нагнать ее, подхватывает уже у самой земли... на земле... Ему не хватило доли секунды. Десятка сантиметров... Он подхватил, но ее голова... Продолжив стремительное движение, она откидывается вниз в тот миг как его руки уже тянут вверх ее тело. И череп разбивается об асфальт с таким страшным, оглушающим хрустом... И кровь... кровь... кровь...

— Аршез! Аршез, просыпайся! Это сон, это только сон, проснись! — она теребит его, тормошит, дергает. Он не хочет. Он слышит, но уже ничего не хочет. Это сон, а сейчас опять будет сон, и он уже даже знает, о чем. Так зачем ему перебираться из одного сна в другой? В этом хотя бы все уже кончилось.

Ее почти невесомая ладошка легко скользит по его щеке. Такая нежная, мягкая, живая.

— Арик, ну что ты? — в ее голосе уже растерянность. — Ты же мальчик, а мальчики не плачут, тем более большие. Они смелые, они ничего не боятся, — судя по тону, она начала рассказывать ему сказку. Как малышу, которого требуется успокоить. Как он ей все эти дни.

— Глупые они, если не боятся, — голос был сиплым-сиплым. Он все же заставил себя открыть глаза. Вгляделся в ее встревоженное лицо, спутанные со сна волосы, ночную рубашку, с чуть смятыми рукавами. Втянул носом ее запах — сильный, яркий запах ее плоти и крови во всем многообразии его оттенков. И легкие нотки по самому краю — аромат ее постели, мыла, которым она умывалась перед сном, прохладу пустого коридора, через который она шла к нему. Почувствовал ее сонливость, отодвинутую на задний план ее тревогой за него.

— Ты зачем не спишь, ребенок? — поинтересовался с печальной улыбкой. Почти убежденный, что на этот раз все же проснулся. Почти. — Разве мама не говорила не бегать по ночам в спальни к малознакомым мужчинам?

— А тебе мама не говорила, что ты свинья неблагодарная? — тут же вспыхивает девочка, отпрядывая от его кровати. — Я думала, ты умираешь, ты так орал, что стекла звенели. Спасать тебя прибежала, а ты... моралью меня попрекаешь?!

— Да какая мораль? — он раздраженно садится. Уже собирается отбросить простыню и встать на ноги. Но в последний момент замирает. — Ты мне халат не подашь? Он в шкафу, с краю.

— Нафига тебе халат? — она все еще злится. — Ты и так как русалка волосами прикроешься.

— Боюсь, бедра они не прикроют. А неловко будет тебе.

Вновь краснея, она отскакивает к шкафу. Излишне резко распахивает дверцу, срывает с вешалки халат, кидает ему.

— Спасибо, — он начинает одеваться теми же резкими и рваными движениями.

— А ты, — она так и стоит лицом к шкафу, не смея обернуться, — действительно спишь совсем... — так и не выговорила, смутилась. — Или это ты просто меня пугаешь?

— Напротив, ребенок, из последних сил пытаюсь не испугать, — он невесело усмехнулся. — Но в своей спальне я тебя не ждал. И не жду. Потому что да, я действительно сплю без одежды. А, кроме того, всех женщин, которых я когда-либо в этой спальне ждал, я ждал с единственной целью. Уж прости, не для разговора о садоводстве. Ты же не хочешь, чтоб я со сна перепутал тебя с одной из них? — и лишь выговорившись, почувствовал, как она закаменела. Да что ж он творит опять?

— Прости, — его ладони опустились на дверцы шкафа справа и слева от девочки. Поймал. Теперь она никуда не бросится, он не даст. Не пустит. — Мне действительно снились жуткие сны, и вот результат: я сам говорю жуткие вещи и все время тебя пугаю, — его негромкий голос прозвучал возле самого уха, а полы его длинного халата мазнули по ее голым ногам. — Прости, ребенок. Я никогда тебя не обижу, ни в каком состоянии. Я обещаю, — очень осторожно он положил руки ей на плечи. — Идем, Анют, провожу тебя в твою комнату. И спасибо, что разбудила. Мне действительно было очень плохо в том сне.

Осторожно вывел ее. Прочь, подальше от распахнутого окна. Довел — молчаливую, притихшую — до дверей ее спальни.

— Спокойной ночи, Анют. Еще раз прости. Мне правда жаль, что так вышло.

Он оставляет ее, направляясь в ванную.

— Аршез, — зовет она уже в спину.

Он оборачивается.

— А ты правда мог бы... — нервно сглатывает, — перепутать? Меня со своей... со своими... Вот просто схватить и...

— Ш-ш-ш, — Аршез возвращается, вновь легонько обнимает ее за плечи. — Вот дернуло меня за язык! Тебя мне уже ни с кем не перепутать, маленькая. Никогда. У нас ауры сцеплены, я тебя как собственное дыхание чувствую, — он поправляет прядь ее волос, скользит пальцами по ее волосам. — А вот о той дистанции, что так важна для тебя, и в самом деле могу и не вспомнить в первые секунды.

Вновь слышит ее нервный вздох.

— Ань, ну я ж не маньяк. Что я успею? Ну, на кровать повалю, поглажу излишне интимно, поцелую не в висок, а, скажем, в грудь...

Сон — та его часть, что еще не стала кошмаром — вспомнился неожиданно ярко. Он даже глаза прикрыл, чтоб она не прочла в них его желаний.

— Но ведь уже в следующий миг ты начнешь так орать и так колотить по мне всеми конечностями, что пострадавшим в любом случае останусь исключительно я, — он попробовал свести все к шутке. — И избитым, и оглохшим, и при своем интересе.

Почувствовал, что она оттаивает. Позволил себе улыбнуться.

— Я, конечно, люблю девочек, Анют, я это не отрицаю. Но я не обижаю тех, кого я люблю. И ничего и никогда не делаю против их воли. Ни наяву, ни во сне, ни в бреду. Я опасаюсь смутить тебя невольно, маленькая. Но уж никак не обидеть, — он осторожно поцеловал ее в лобик. — Спи спокойно, ребенок. А в спальню мою все-таки не ходи.

Ушла. А он, наконец, уселся в ванной, позволяя потокам холодной воды литься себе на голову. Остужать. Отрезвлять. Успокаивать. Он откинул голову назад, ловя воду ртом. И пил, пил, пил большими судорожными глотками. Не сон. Все-таки уже не сон. Он проснулся. Его дева жива. Все хорошо.

Надолго ли?

* * *

Аня металась по кровати с пылающими щеками и все никак не могла успокоиться. Сон не шел.

— Распутный, развратный, бесстыжий... хам! — бормотала она в подушку. И она еще умилялась прошлой ночью, что он халат не снял, когда с ней лег от кошмаров ее спасать. Да как бы он его снял, с его-то привычками?.. То есть он вчера обнимал ее, а у него под халатом... Черт, вот как самому-то не стыдно?..

Ну вот за что ей такое? И ведь хороший же парень. Ладно, был бы гадом последним, было бы проще, а так... Он обезоруживает ее своей добротой, своей нежностью. Заботливый, предупредительный, идеальный. И она теряет голову, а у него, похоже, все инстинкты — в постель затащить, он, похоже, и не знает, как с девушкой общаться, чтоб днем не лапать, а ночью не... Она раздраженно перевернулась на живот. "Всех, кого я к себе звал, я звал не для разговоров... Могу забыть о дистанции, что так важна для тебя... Со сна могу и перепутать". Маньяк! "Не маньяк" он, как же! Маньяк и есть. "Не ходи ко мне в спальню, не сдержусь". А еще ребенком ее кличет. Ребенок то, ребенок се. А сам только и думает, как бы этого ребенка... Или это он себе зарубки на мозг делает, мол, ребенок, не трожь!

Но ведь не тронул. Со всеми своими распутными привычками — ведь не тронул же. "Дистанция, что так важна для тебя". Для нее важна, да. Только для нее, похоже. Но ведь он эту дистанцию держит. Хоть и признался сейчас, что хотел бы... целовать ее в грудь?! От этой мысли запылали не только щеки, но и уши, и она в отчаянье сунула голову под подушку, там простыня еще холодная... А перед глазами все равно стояло: вот он обхватывает ее, склонившуюся над ним в тревоге, перекидывает через себя на кровать, сам склоняется сверху. А его руки... жадные, бесстыжие... Они рвут рубашку у нее на груди, открывая ее его взорам. И губы... его порочные, чуть припухшие губы, что все склоняются над ней... над ее ходящей ходуном от тяжелого дыхания грудью... все ниже, касаются соска... Она застонала, стискивая руками подушку, поджимая коленки. Да что ж это с ней?