Она выжила. Но отныне не посмеет вспомнить, как при рождении нарекли ее мать с отцом.
Задыхающийся от пепла и крови Каменек потерял и эту дочь. Но, хоронясь в подвалах, на чердаках, в сточных канавах, спасаясь бегством по стылой слякоти и окоченевшим телам — быстро забыл о ней. Как и еще о многих.
Это было вчера. А может, миновала дюжина лун с тех пор, как невольничий караван покинул северную Рунь и вступил в бескрайние белые пески на пути в Ойман-бер.
Оймане походили на вырезанных из дерева идолов старой веры, что веками медленно погружались в болота у брошенных капищ. "Отриньте тьму язычества, чтите Сына Божьего, — говорили пришедшие с заката жрецы. — И он защитит вас". Но древние истуканы не желали отступаться от своих исконных владений. Их гнев породил бесчисленные желтые полчища, что ураганом налетели с юга и смели каменные храмы с истерзанного чела Руни.
— Айше! — хлестнуло непривычное имя. — Держи. Пей.
Она подняла голову. В полутьме палатки надсмотрщик протягивал флягу. Тактай: он всегда заботился о том, чтобы у пленниц была еда и вода.
Кочевники одинаковы на вид: невысокие, жилистые. Заостренные лица перерезаны морщинами, в паре которых скрываются равнодушные глаза-щелки.
Тактая девушки отличали по пальцам без ногтей. Но никто из них не желал узнать, чем ойманин некогда прогневал господина.
В руки Айше упал полупустой кожаный мех. Его содержимое имело горький вкус и воняло тухлятиной, но рабыни по очереди хватали горлышко затверделыми губами.
Красавица Налия, что от самого дома рыдала не переставая, заболела от такой воды и несколько дней металась в лихорадке. Самая юная, Берна, ухаживала за ней на стоянках, но та уже отказывалась от еды — невыносимо соленого вяленого мяса.
Как-то явился главный надсмотрщик Дерья, оттянул веко, пощупал жилку на шее Налии, осмотрел посиневшие ногти. Приказал влить в рот какое-то мутное снадобье.
— Если завтра не поднимется, не давать больше пить, — велел Тактаю. — Пустая трата воды.
Тот молча поклонился взлетевшему за спиной Дерьи пологу.
На следующее утро Налия без сил лежала на спине вьючного животного, только неровно, с хрипами дышала, когда караван остановился лагерем. Напоив других невольниц, Тактай с бурдюком в руках замер перед неподвижной девушкой на ворохе шалей.
— Дай ей, — умоляла Берна, но надсмотрщик колебался.
Тогда Айше вырвала у него мех. Бросившись на колени, опрокинула над побелевшими губами Налии. Та, захлебываясь, жадно глотала.
Айше придерживала голову подруги и горбилась в ожидании удара. Но удар получила не она.
— Я ведь приказал не давать воды больным! — процедил Дерья, неожиданно возникнув у входа. Его ноздри раздувались от ярости. Не потому, что пожалел нескольких капель. Главный над низшими не терпел ослушания. — Ты заслужил десять плетей. А эту — выбросить вон. Она все равно скоро умрет.
Налия застонала от страха, попыталась встать. Ослабевшие ноги не держали, только напрасно путались в куче пыльных лоскутов.
Однако хозяин, калид аль-Джамшад, каким-то образом узнал о происшествии. И не позволил бросить девушку. Слишком сильно его поразила золотистая коса и бирюзовые глаза, полные слез.
— За нее можно получить не меньше пяти сотен монет на рынке в Ойман-бере, — с удовольствием отметил хозяин, вцепившись костлявыми пальцами в подбородок девушки. Длинные вислые усы блестели от капелек пота, обрюзгшие щеки подрагивали.
— Да, мой господин, — эхом ответил Бенги.
— Так вылечи ее! — приказал аль-Джамшад.
Правая рука калида поклонился и знаком приказал унести больную. Надсмотрщики бросились исполнять указание. Налия отчаянно закричала, но ей тут же завязали рот платком — только бы грозный воин не осердился.
Молчаливый помощник хозяина, иноземец, вызывал дрожь ужаса не только у рабынь. И дело вряд ли было в старом шраме, который лишил сумера одного глаза, уха и части скулы: кочевники видели немало ужасных ран.
Встречи с Бенги всегда оказывались неожиданны, и каждый раз чудилось, что немигающий взгляд единственного глаза следит именно за тобой. А шепчущий, словно шуршание сухих листьев голос, произносит темное заклинание. Тенью следуя за господином, он заботился только об исполнении его желаний.
Бенги боялись сильнее, чем самого аль-Джамшада. Калида иногда можно было разжалобить.
Назавтра Налию вернули к подругам по несчастью. Она ничего не рассказала о том, что с ней случилось, но быстро пошла на поправку. И больше никогда не плакала.
Тактай все же получил свои плети. Но не стал мстить Айше.
Вместо этого зачем-то украдкой сунул ей зеркальце в серебряной оправе. Наверное, прежде вещица принадлежала знатной даме: по ободку струились выложенные самоцветами руны. "Бог", "лед", "человек", "солнце", "черт"... Когда-то она задумалась бы о значении древней надписи. И о силе, которая могла бы скрываться в прощальном привете языческой Руни.
Айше приняла подарок, но так и не отважилась заглянуть в потускневшее стекло. Не кровь ли предыдущей владелицы клубится под ним, и не ее ли светлый лик с укоризной глянет из серебряных глубин?
Спрятала в рукав, боясь рассердить надсмотрщика.
Ведь никогда не угадаешь, что заставит чужаков обозлиться.
Невольницы смирялись со своей участью как умели.
Белокожая Махида держалась на невиданном южном звере под названием "верблюд" с истинно царским достоинством. Она называла себя княжной Каролиной, но ей никто не верил. В Пустых землях нет княжон.
Стройная Юлдиз никогда не лила слез и не спорила с ойманами. Молча выносила дорогу и не противилась, когда мужчины желали развлечься. За это ей доставалось чуть больше высушенных фруктов.
Пятнадцатилетняя Берна пыталась играть на джуре, которую принес личный раб ойманского капитана. Вероятно, вельможа пожелал по прибытии выкупить девушку для себя и теперь слал подношения. Но то ли она не понимала, как нужно дергать струны, то ли инструмент был плох — музыка Берны походила на печальные завывания ветра.
Маленькая пышнотелая Гульбахар рассказывала озорные и грустные истории из своего детства, умолкая лишь когда появлялись оймане. Те не любили звуков рунийской речи. Рабыни послушно выучились лающим словам кочевников и начали забывать родной язык. Только Гульбахар еще пыталась держаться за прошлое — но и ее память день за днем покрывалась пылью пройденных дорог.
Сшитые из толстых шкур стены палатки колыхались под напором жгучих порывов, а внутри пахнущий потом и страхом воздух сгустился, словно черный вар в нагретом котле. Пленницы лежали на потертых коврах, часто дышали, но не смели раздвинуть полог: дуновение самума способно обглодать до костей неосторожного путника. И отдать его душу на потеху разгулявшимся ифритам, что с хохотом носятся по равнине, сметая жалящие кристаллы со своего пути. После их игр вчерашние тропы вырастают барханами, колодцы бесследно исчезают, а люди долго выбираются из-под раскаленных осыпей, в которые превратились стойбища.
К сумеркам бешеная пляска демонов утихла. Сквозь уходящие за горизонт тучи на остывший лик пустыни взглянули звезды.
Оймане привычно свернули лагерь, выстроились в длинную цепь. Впереди двигался большой отряд конных воинов — свита аль-Джамшада.
Успешный военачальник и богатый землевладелец, калид возглавлял часть регулярной армии султана, но не гнушался набегов в мирное время.
Молодые и красивые невольницы, отобранные для продажи, ехали на верблюдах в голове каравана. А где-то далеко позади гнали скованную медлительную многоножку из рунийских рабов-мужчин. Светловолосая Келебек все время украдкой оглядывалась в надежде заметить мужа, раненого при осаде Каменька, но видела только пыльное облако, поднятое сотнями босых ног.
Когда взошла луна, подошли к месту недавнего пиршества ифритов. Кровь растерзанных животных и людей еще не успела впитаться в землю и рдела, словно затухающие головни. Запах смерти далеко разносился ветром и напоминал Айше последний день в родном краю.
Кочевники не впервые отдавали рабов и коз в жертву пустынным властителям. Но в этот раз среди полуголых окровавленных тел обнаружились и коричневые халаты ойман.
Колонна остановилась, и аль-Джамшад лично прискакал посмотреть. В свете десятка факелов было видно, как он зло размахивал руками и кричал. Его спутники, даже Бенги, понурились, готовые принять наказание, будто в происшествии могла оказаться их вина.
Потом двинулись дальше. Путь на юг не обещал скорого завершения.
Пустыня поблескивала под светом полной луны, словно россыпь морозных кристаллов. Теперь толстые покрывала едва спасали женщин от холода; держащие поводья пальцы заледенели. Изо рта вырывались облачка пара, а морды верблюдов покрылись седыми иглами инея. Всадники ехали, прижав руки к груди и нахохлившись, словно большие черные птицы, чтобы сохранить под одеждой остатки тепла.
— Завтра мы будем в оазисе, где живут люди. Мирное племя бейрунов. Я слышала, так говорил Дерья, — донесся до Айше отчетливый шепот.
Махида. Приблизилась, как только Тактай отстал, подгоняя неумелых наездниц.
— И что с того?
— Мы сможем бежать!
Айше хотелось промолчать. "Княжна" не впервые строила планы побега, будто в них был какой-то смысл.
— Нам некуда бежать.
— Только в пустыне! Но люди могут послать весть в Каменек, если пообещать им награду. Мой отец богат и заплатит не раздумывая.
Если Каменек остался стоять, а отец Махиды все еще жив, то богатство его давно разграблено. Но стоит ли об этом говорить?
— Кто поверит рабыне? Мы только сменим одну неволю на другую.
— Так что же, не пытаться? Я думала, ты не такая, как Юлдиз...
Айше взглянула из-под платка на сизую дымку, что подползала к лунному оку. С востока прилетел тоскливый вой шакала, будто ответ на слова Махиды.
Что это? Показалось, или в жемчужном свете вырисовался громадный рогатый силуэт, подпирающий низкие небеса?
В строю воинов раздался истошный вопль:
— Иблис! — кричал кто-то, словно видел свою смерть. — Шайтан!
Поднялся ропот и ржание, захрапели усмиряемые кони, защелкали кнуты.
— Покажите того, кто устроил панику из-за обычного облака, — прозвучал властный голос.
Дрожа, Айше бросила взгляд в сторону грозной фигуры. Закругленные, будто у быка, рога и мощные плечи расплылись полупрозрачным туманом, а угольки глаз остались мерцать парой звезд.
— Заковать в кандалы и отправить к рабам, — приказал все тот же голос. — Ойманская империя не терпит трусов.
Песчаные холмы хранили молчание. Оймане перешептывались, напряженно следя за глубокими тенями барханов.
— Хорошо карать за трусость на поле боя, — надсмотрщики не опасались ушей невольниц. — А тут нечистая сила. Ведь сожрали ифриты троих...
Но остаток ночи прошел спокойно. Миражи больше не являлись тревожить караван. Только заунывный вой шакалов раздавался с разных сторон, будто степные волки загоняли добычу.
А утром недосчитались шестерых. И никто не заметил, куда пропали воины из личного отряда калида — отборные солдаты, прошедшие с ним полконтинента.
— Сотню плетей, если не найдете их, — орал выведенный из себя аль-Джамшад. — И тебе первому! — он тыкал в грудь Бенги скрюченным пальцем, на котором сверкал крупный алмаз. Тот кланялся и отступал.
Из арьергарда сообщили, что там тоже исчезло несколько человек, и калид взвыл.
От ярости? Или от страха? — спрашивала себя Айше. — Мы все обречены?
"Так будет правильно", — ехидно согласилось целомудренное воспитание.
"Но я не хочу умирать! Я хочу свободы", — запротестовала молодость.
— Мы спрячемся в оазисе, — тихо сказала Айше, поравнявшись с Махидой. — И подождем, пока караван не уйдет. Оймане сочтут, что нас утащили, как и других.
— А как же демоны? — девушка поежилась, но радость от проглянувшей надежды оказалась сильнее.
— Они живут в пустыне. Не у источников.
А чему еще оставалось верить...
Когда на горизонте показалась россыпь темных точек, животные ускорили шаг, а всадники приосанились в седлах. Впереди ждали свежая вода и отдых в тени деревьев. Но вскоре головы ойман стали оборачиваться на восток. Там, далеко, на фоне выцветшего неба дрожало багровое зарево.
— Идет пылевая буря, — сказал пожилой воин.
— Как, опять самум? — вздрогнул другой. — Такого еще не бывало...
Вдоль колонны проскакали вестовые. Копыта коней тяжело взбивали песок, оскальзываясь на склонах дюн. Знойные порывы подхватывали его и горстями бросали в людей.
— Быстрее, быстрее! — кричали посланцы калида.
Возводить шатры пришлось всем, кто успел вступить в оазис до того, как налетел шквал. Даже невольницам. Даже элитным отрядам.
Главный надсмотрщик Дерья галопом умчался в хвост каравана; там бросились расковывать рабов — но это единственное, что могли для них сделать. Сбросив тяжесть цепей, пленные рунийцы бежали от настигающей смерти, вязли, падали, вновь бежали. А за их спинами уже появились черные вихри, кружа по равнине и жадно втягивая песок в подвижную воронку. Духи пустыни праздновали свою власть.
Те из рабов, кто был посильнее, успели нырнуть под защиту укрытий. Девушки-рунийки до последнего держали вход в палатку открытым и в призыве пытались перекричать вой урагана.
Айше видела, как смерчи нагнали отставших — и мгновенно проглотили. А потом выплюнули окровавленные скелеты.
Страшно закричала Келебек, когда поняла, что ифрит сожрал и ее раненого мужа.
А потом Тактай оттолкнул рабынь от входа и быстро задернул полог.
На лагерь обрушилась оглушительная тьма.
В этот раз исчадия быстро миновали островок деревьев. Кожи полога перестали рваться с кольев, как пойманные в силки птицы, смирились с привязью. Сразу изменился тон свиста беснующегося ветра: от него больше не закладывало уши.
Зато стали слышны другие звуки. Отчаянные человеческие крики.
Тактай растолкал невольниц и мужчин, которые набились в тесное нутро палатки, выглянул наружу.
— Никуда не выходить, — приказал он и пропал в бледно-желтом мареве.
Махида дернула Айше за рукав, но та и сама понимала: это единственная возможность. Только Тактай не спускает с пленниц глаз. Остальные их скоро не хватятся.
— Идемте с нами, — звала Айше рунийцев.
Но никто больше не решился преодолеть тонкую преграду, что отделяла от дикой пустыни, населенной невиданными злобными тварями.
Единственное, что девушки смогли придумать — это укрыться под деревьями, присыпав покрывала песком и оставив отдушину. Ослабевший самум скоро превратит их тела в безликие холмики. Но взять еды и воды не рискнули: демоны не собирали припасы для своих жертв.
Ничего. Надо лишь немного потерпеть. Совсем рядом поселок, там есть колодец и мирный народ. Оймане не станут долго искать двух рабынь — им гораздо важнее как можно скорее покинуть Пустые земли, раз уж ифриты отчего-то ополчились на караван.
Стоило выбраться из палатки — и насыщенный пылью воздух ударил плотной волной. Дышать и смотреть можно было лишь прижав к лицу шаль. В гудящем тумане мелькали смутные тени. Оймане? Такие же беглые рабы? Или обретшие плоть исчадия?
