Фантасмагория. Щит

— Не уверен, что этого достаточно, — выразил сомнение Федор Иванович.

— Не претендуя на какой-либо вклад в науку психологию, а также на классификацию ее понятий, констатирую наличие у человека различных "уровней" мышления. Наиболее простые психические операции — логические и арифметические. Они легко поддаются алгоритмизации и программированию. Также следует признать, что современный компьютер грамотнее обычного человека, да и в игре в шахматы машинная программа перебора вариантов уже непобедима. Согласны со мной?

— Правдоподобно.

— Стало быть, умение считать деньги, планировать бюджет, читать, писать и все такое прочее не являются отличительными характеристиками разума. Идем дальше. Распознавание образов и классификация, особенно когда приходится выбирать признаки схожести или делимости, даются компьютеру не так хорошо. Человек может с ним конкурировать. Однако специалисты по искусственному интеллекту надеются, что рано или поздно будут созданы программы, освобождающие человека от решения этих задач. Следовательно, и это качество не относится к отличительным признакам разума. Согласны со мной?

— Продолжайте, — теперь уже и Натан Михайлович заинтересовался.

— Но вот восприятие иносказаний, метафор и придумывание оных, да и все, что касается символики, а также понимание важности для практики решения той или иной задачи ныне кажутся принципиально неформализуемыми. Обладание этими формами мышления позволяет человеку додумываться до чего-то принципиально нового, познавать мир.

— Проштудировав почти всю христианскую литературу, — вставил Львович, — смею утверждать, что язык символов, по мнению церкви, доступен человеку только благодаря тому, что в нем пребывает дух. Продавшие душу дьяволу теряют эту способность.

— Не знаю, как там с продавцами душ, но хочу повторить, что вижу только один отличительный признак разума — способность порождать принципиально неформализуемые мысли. Именно это качество позволяет заниматься искусствами и наукой, ставить перед собой жизненные задачи и понимать важность их решения.

— Во как, — воскликнул Натан Михайлович, — стало быть, на все это не способны те люди, в которых, как мы только что говорили, наличие духа не проглядывается?

— Не надо было терять Божий дар в раннем возрасте, — вставил Валентин Николаевич, поддразнивая.

— Во-первых, я весьма сомневаюсь, что бездуховный человек отличается от духовного перечисленными качествами. Во-вторых, насколько я понял, в том, что кто-то лишился духа, вина не его, а воспитателей. Получается, что приходится страдать не по своим заслугам?

— Получается, что приходится.

— Различить человека, способного к творчеству, от неспособного к такому занятию, не просто, — спокойно сказал Василий Иоаннович. — В обществе, создавшем цивилизацию и культуру, легко казаться разумным, подражая окружающим. Не ясно, по какой причине ты поступаешь в той или иной конкретной ситуации: по своему ли осмысленному разумению, или потому, что ранее подсмотрел чье-то поведение и скопировал. Здесь, кстати, полная аналогия с миром животных. Многие полезные навыки точно таким же образом, как человеческий социум, "держат" в себе отдельные сообщества животных — это и ловля рыбы, и пользование некими приспособлениями, и прочее. В конце концов, чтобы кошка ловила мышей, ее мать должна показать ей, как это делается.

— А вы как думаете? — спросил Натан Михайлович у Валентина Николаевича, готовя серию важных для себя вопросов с потаенной подоплекой.

— Я готов согласиться с Василием Иоанновичем, — ответил Валентин Николаевич и добавил, чтобы впредь к нему не приставали: — Тем более что заодно можно объяснить обилие религиозных учений и всевозможных тайных и закрытых обществ и клубов: бездуховные люди, не умея жить своим умом, стремятся примкнуть к какому-нибудь пастуху. Стадо баранов всегда подчиняется козлу.

Добился своего Валентин Николаевич: далее Натан Михайлович поглядывал на него с затаенным страхом.

Всесторонне была обсуждена модная тема — является ли окружающий мир объективной реальностью или виртуальной симуляцией, компьютерной игрой, созданной неведомой сверхцивилизацией. Львович настаивал на невозможности доказательства ни первой, ни второй точек зрения, вспомнил слова Станислава Лема о том, что в ходе научно-технического прогресса стирается грань между естественным и искусственным.

Валентин Николаевич знал, что вопрос, объективен ли окружающий мир или является игрушкой высших сил, — надуман. Он сам может сотворить сейчас любое чудо, изменить исход любого события. Однако в результате уменьшится весомость всей теперешней земной реальности. По неосторожности можно вообще скатиться в тупиковую ветвь. Не зря говорят, что чем больше власти, тем меньше свободы.

Из дома Натана Михайловича он вышел вместе со Львовичем. Вручил ему свою визитку, предложив звонить и при необходимости, и без нее. Послушно выслушал длинную речь, изобилующую разнообразной полезной информацией. И, наконец, остался один. Позвонил в гараж, договорился о времени и месте, где его должна будет забрать машина.

В его распоряжении было минут сорок, чтобы прогуляться по столице. Однако прежде надо было отдать долг, и Валентин Николаевич устремился в нематериальные дали.

Нижайшего он отыскал в ядре давно остывшей планеты-шатуне, состоящей в основном из окислов свинца. Разве мог половинчик, запертый в границах этой метагалактики, спрятаться от него? Ну, умчался в далекие галактики в Волосах Вероники, залег, приняв вид маленького камушка, — Валентин Николаевич быстро добрался до него.

Оказавшись на ладони, камушек выпустил острые иглы, причинив слабую боль. Заговорил с ноткой обреченности в голосе:

— Главная цель жизни каждого человека на земле — поставить на ноги детей и оставить после себя след в людской памяти. Биологических детей ты не произвел. Настоящего друга не нажил. Природные задатки придавил форменной фуражкой и придушил портупеей. Все твои близкие попользовались тобой и предали. Ничего после тебя не останется. Ты бесплодная и бесполезная пустышка. Зря жил. Попусту портил воздух и поганил землю.

— Все сказал? Тебе мало той боли, что ранее причинил мне? — спросил Валентин Николаевич. — Потерял последние зачатки разума?

— Не твое дело, что я приобрел или потерял. Уничтожь меня! Я жду твоего отмщения.

Валентин Николаевич сжег взглядом верхнюю оболочку Нижайшего, впитав содержащиеся в ней знания и память о пережитом за прошедшее тысячелетие. Осталась только внутренняя сущность зловредины в виде маленького черного зернышка. Его, крепко зажав в ладони, Валентин Николаевич доставил к огоньку Склеивателя.

— На, бери, — сказал он, — и попытайся преодолеть тот негатив, что накопила твоя ущербная половинка. Разумное существо не может проявлять столько агрессии, сколько прет из нее. Впредь не раздваивайся. Не дорос ты еще до создания личностей. Добро и зло — как стороны одной монеты, не могут существовать раздельно.

— Благодарю за милость, — сказал Склеиватель, вбирая в себя сущность Нижайшего. — Более постараюсь не прыгать выше головы.

— У меня к тебе еще один вопрос, на который сам я не могу пока ответить. Скажи, почему именно мне выпал жребий увидеть рисунки, пробудившие мой атман?

— Таков выбор Скрижалей. Они сами определяют своих хозяев.

— Так почему они выбрали именно меня?

— Они всегда выбирают наиболее типичного представителя окружающей общности людей. Таких, как ты, у вас когда-то называли героями нашего времени.

— Да какой из меня герой! Разве можно меня причислить к типичным представителям? С моим-то происхождением, образованием, с военной службой?

— Типичный — в смысле моральных качеств. Не учитываются ни социальный статус и род деятельности, ни природная быстрота ума и памятливость.

— Ну, не знаю, не знаю...

Глубоко вздохнув, Склеиватель тихо сказал:

— Устал я существовать вне материальной оболочки. Исчерпал запас эмоций, выплескивающих новые мысли. Отпусти меня в мир. Заприметил я для себя маленькую планетку около потухающей звезды, что на самом краешке Туманности Андромеды. Мечтаю пожить там в виде фиолетовой плесени, не спеша понаслаждаться звуками и ощущениями.

— Что ж, я удовлетворю твою просьбу. Только сначала найди себе замену. Я не могу посвятить всего себя склеиванию — не царское это дело. Чувствую, что как только завершится мое внутреннее преобразование, передо мной возникнут другие задачи.

— Повинуюсь, Господин Ваджры.

Вновь почувствовав под ногами асфальт, Валентин Николаевич медленно пошел навстречу человеческому потоку, выныривающему из метро.

Сколько всего понастроили за четверть века! Не узнать былых площадей и улиц. А вот носителей внутреннего огня существенно поубавилось. Почти совсем не осталось. Людей славянской внешности, кстати, тоже стало заметно меньше...

Вдруг Валентин Николаевич увидел мощный факел внутреннего огня. Навстречу ему шел Сияющий, быть может, помогущественнее его в виде девчушки лет пятнадцати. Область сияния ее была ограничена незримыми экранами, за которые просачивались лишь слабенькие блики.

Поравнялись. Девочка бросила на него внимательный взгляд и еле заметно кивнула, приветствуя. Валентин Николаевич поспешил ответить.

Хотел остановить ее, поговорить, но краем глаза заметил несколько теней. Оказывается, ее охраняла, а, быть может, конвоировала четверка стражей с угрожающей чернильной тьмой в головах.

Воздержимся пока от контактов.

Неразумно привлекать к себе внимание неведомых сил, пока внутри него работает инкубатор. Разбираться, что действительно представляет из себя этот мир и что в нем происходит, будем потом.

Оставшееся до прихода машины время Валентин Николаевич экспериментировал, сооружая вокруг себя непроницаемый для внутреннего света экран.

2