Киевская Русь и Малороссия в Xix веке Толочко

Преувеличенные ожидания рано или поздно перерастают в разочарование. После очередной поездки в Киев в 1821 году Румянцев писал Алексею Малиновскому о своих неприятных впечатлениях от увиденного:

После 1820-х годов старинные развалины в Киеве начали появляться вновь, но уже в результате сознательных попыток их разыскать. Незаменимой стала новая дисциплина археологии, то есть исследование остатков старины на западный манер — путем раскопок. В 1822 году Киевским митрополитом становится Евгений (Болховитинов), человек ученый, историк и антикварий. Вокруг него вскоре организовался кружок любителей древностей, и в 1823 году они осуществили первую попытку археологических раскопок в Киеве — «разрытие» Десятинной церкви[193]. Место раскопок было выбрано не случайно. Кроме того, что Десятинная церковь была своего рода памятником крещения Руси, именно в это время вокруг ее локализации велись дискуссии. Киевские любители древностей знали, что здесь митрополит Петр Могила нашел мощи святого Владимира (голова князя была одной из важных святынь Успенского собора Печерского монастыря). Раскопки должны были не только обнаружить окончательно и определенно место и план бывшей церкви, но и найти новые мощи святого князя. В 1824 году обе задачи были выполнены. План церкви был обнаружен (и было доказано, что в древности она намного превышала видимые в XIX веке размеры, что снимало проблему локализации), а также были найдены саркофаг с останками человека, который объявили саркофагом Владимира, и еще один, который считали «гробом» Изяслава[194].

Одним из неутомимых участников раскопок Десятинной церкви был Кондратий Лохвицкий, как он называл себя, «чиновник пятого класса», любитель старины, чудак и мистик. Он станет самым энергичным археологом Киева следующего десятилетия. Как и все «первые» археологи того или иного объекта, Лохвицкий находился в наивной убежденности, что под землей он найдет материальные останки всех событий, описанных в письменных памятниках. История, как были уверены ранние археологи, будто застыла под землей. Стоит только снять слой земли, и артефакты совпадут с письменной историей до мелочей. Лохвицкий, собственно, и находил все то, что искал: он обнаружил остатки креста святого Андрея, могилу князя Дира, первую христианскую церковь святого Ильи, остатки городских ворот времен княгини Ольги, церковь святой Ирины, ему принадлежат раскопки Золотых ворот. Большинство его находок были фикцией — результатом фантазий, наивной попыткой связать нечто найденное под землей с летописными сообщениями. Но по крайней мере в двух случаях — раскопок Ирининской церкви (1833) и Золотых ворот (1832—1833) — Лохвицкий «угадал» правильно[195]. Особый успех имели раскопки из-под позднейших завалов Золотых ворот. Именно в это время в Киеве находился государь (который вообще интересовался Киевом и его древностями). Николай Павлович «прошел между открытых стен» ворот, и, наверное, это произвело на него впечатление: Лохвицкий впоследствии получил государственную стипендию, а также субсидию на дальнейшие раскопки[196].

Раскопки в Киеве 1820-1830-х годов, вопреки всей их наивности и любительстве, а также вопреки тому, что Лохвицкий, например, больше разрушал, чем исследовал, имели одно важное следствие: они показали, что под землей есть руины древнего города, что эти руины могут быть «раскрыты» и явлены взорам любопытствующих.

Археология в первые десятилетия XIX века включала в себя множество разных вещей. Одной из важных ее ипостасей было установление древней топографии города с последующим картографированием ее. С конца XVIII века этим занимался киевлянин Берлинский, в начале XIX века из Петербурга уже снаряжают специальные экспедиции с этой же целью (Бороздина и Ермолаева). Создание «исторических планов», нанесение древностей на карту современного города, становится излюбленным занятием. Ученые разыскивают старые и забытые названия местностей, рек, урочищ, известные им из летописей и документов. Отождествляют с ними те или иные местности, порой даже переименовывают их так, чтобы восстановить «более правильные» исторические названия. Специально снаряженные художники делают зарисовки любых остатков древностей — мозаик, фресок, археологических курьезов. Архитекторы составляют планы церквей, их разрезы, а порой даже реконструкции древнего вида. Все это создает корпус документации, в совокупности своей «оживляет» старую историю, делает ее «видимой», тактильно ощутимой.

Хватает и старых методов. С тех пор как в Киеве появился Михаил Максимович, город становится ареной постоянных «археологических паломничеств». Знакомых ученых, заезжих знаменитостей, литераторов Максимович водит экскурсиями по городу, с уверенностью эксперта указывая им невидимые места великих событий древности. Он называет им исторические урочища, имена летописных гор и тому подобное. Главным образом в памяти таких экскурсантов (а среди них — Гоголь, Погодин, Жуковский с цесаревичем, Александр Тургенев) остается живописный пейзаж с образом не тронутой временем, почти дикой природы Киева. Любование природой заменяет созерцания руин и полностью удовлетворяет поэтически настроенным натурам ощущение истории. По иронии, местом, которое производило впечатление на искателей киевских древностей, был холм Андреевской церкви. Как вспоминал Максимович, именно здесь Жуковский вглядывался в днепровские дали, угадывая в мареве «Ольгин град» Вышгород, а Гоголь — в обратном направлении — созерцал «древние» урочища Кожемяки и Кудрявец[197]. Переживание прошлого возле новопостроенной церкви оказывается особенно острым и интенсивным: пространство, которое открывается с Андреевской горы, предоставляет уникальную возможность размещать исторические миражи по собственному усмотрению.

Если испытываемые путешественниками эмоции были неподдельными, пейзаж, вызывавший их, едва ли можно было назвать подлинным, древним. На протяжении веков он существенно изменялся. Известно, например, что две из центральных киевских гор — Замковая и Уздыхальница — неоднократно в XVI и XVII веках «раскапывались», их уровень понижался для того, чтобы внутренности существовавшего тогда замка не просматривались с окрестных возвышений. Русло Днепра, в древности отделенное от города островами, в результате произведенных в начале XVIII века работ переместилось прямо к подножию киевских гор и практически уничтожило древнюю реку Почайну, на которой, собственно, и стоял Киев летописных времен.

Следствием миниатюрных киевских паломничеств — религиозных, антикварных, пейзажных — становится постижение истории. Древнерусский Киев, словно Атлантида, начинает подниматься из-под земли, затмевая собой для многих неприглядное, бедное и неупорядоченное польско-еврейское местечко окраины империи, с его церквями «в новом вкусе».

Открытие киевских древностей, очевидно, вело к новому восприятию города и его истории. Из «российского Иерусалима» Киев постепенно приобретал репутацию «славянских Помпей» (хотя сама метафора не будет заявлена вплоть до начала следующего века).

Чью, однако, историю воскрешали из небытия киевские антикварии? Для многих из них этот вопрос даже не стоял. Они «жили» полностью в давнем прошлом, мало интересуясь его идеологической связью с современностью. Российские путешественники, разумеется, открывали в городе именно свою, российскую, историю. Современный Киев — часть Малороссии — ничего не весил, его старались не замечать. Древний же Киев не имел ничего общего с малороссийской историей. Так, похоже, думали и те, кто писал историю украинцев. Для них киевские развалины тоже были останками исторического бытия другого народа, чем-то вроде греческих городов Причерноморья или скифских курганов украинской степи. Вместе с тем для людей, подобных Максимовичу, «местных патриотов», совмещение киево-русских древностей с малороссийской территорией подсказывало какую-то связь с ними. Малороссия покоится на остатках древней Руси. Церкви в стиле украинского барокко — перестроенные древнерусские храмы. Не означает ли все это, что малороссы «родом» из Киевской Руси? Не означает ли это, что российская и малороссийская истории имеют общее начало и долгое совместное продолжение? Не означает ли это, наконец, что история украинцев неразрывно связана с историей великороссов?

Два «открытия» начала XIX века — открытие Малороссии и Киева — поставят перед российской, а несколько позже и перед украинской мыслью ряд вопросов о началах, протяжности и соотношении двух историй.

Глава пятая

Старосветские помещики

Знаменитое высказывание «В России две беды — дураки да дороги» чаще всего приписывают Николаю Гоголю. Скорее всего, безосновательно. Автор «Мертвых душ», самого знаменитого из фиктивных тревелогов, и человек, на глаз определяющий, доедет ли то или иное колесо до Казани, кажется, должен был сказать что-то подобное[198]. Гораздо больше причин верить иной версии: фразу якобы в сердцах сказал император Николай I по прочтении книги маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». Этот известный памфлет, представлявший Россию в самом невыгодном свете, действительно, стал результатом путешествия и имитировал жанр путевых писем. Неизвестно, усматривал ли Николай какую-нибудь связь между плохими дорогами и умственными способностями передвигающихся по ним (а де Кюстина считал скорее негодяем, чем дураком). Но непоседливому, постоянно и без видимой цели меняющему города и веси путешественнику и вправду легко было заслужить репутацию человека неосновательного, даже пустяшного. Среди наших путешественников в Малороссию, притом что действительно глубокие умы среди них не встречаются, совершенно праздных людей, как кажется, не было.

Но было бы ошибкой считать, что только путешественники размышляли над историей посещаемого ими края. Не менее колоритные персонажи в это время жили в своих малороссийских поместьях, мимо которых — по большей части не подозревая о существовании их владельцев и умственном движении, происходящем в их среде, — проезжают путешественники из столиц. А между тем люди основательные, глубоко привязанные к своей родине и ее традициям, эти люди тоже задумывались над собственной историей. Их побудительные мотивы, конечно, были совершенно иными. Для них Малороссия была домом, фамильным достоянием, а ее прошлое — почти семейной историей. Они считали себя патриотами своего края.

Эта книга — о том, как представляли историю Украины в начале XIX века. Представлениями об истории занимается дисциплина историографии. Обычно она имеет дело с опубликованными произведениями, желательно классикой жанра, так что распространение идей оказывается представлено в виде хронологически организованной вереницы названий. Книги, как с несомненностью доказывает такая историография, читают друг друга, спорят между собой или соглашаются. Но как читают их и что выносят из чтения люди, не потрудившиеся написать следующую книгу-в-ответ, остается неясным. Считается, что книги каким-то образом неизбежно находят дорогу к широкому кругу читателей, тем самым формируя историческое сознание больших масс людей. Каналы, посредством которых рафинированная идея спускается с научных высот к более низким уровням информированности, чтобы стать убеждением и клише, редко становятся предметом изучения.

Впрочем, если тираж книги оказался велик или она выдержала несколько переизданий, мы вправе предположить, что ее идеи оказались влиятельны или, по крайней мере, не прошли не замеченными широкой публикой. Но как быть с периодами, не произведшими на свет больших исторических синтезов или даже исторической литературы в общепринятом смысле? Должны ли мы предположить, что живущие в такие времена люди не интересовались историей и даже не осознавали собственного прошлого?

Именно такова украинская ситуация первых двух десятилетий XIX века: за все это время не вышло ни одной книги по истории Малороссии. Подобные периоды практически закрыты для историографического исследования и поэтому считаются несущественными. Ничего важного в историческом сознании в это время не происходило, «тишина бысть», как сказал бы древнерусский летописец.

Положение, впрочем, можно несколько поправить, если отказаться от идеи, что ряд книг на библиотечной полке и есть движение исторической мысли, а длина полки означает ее интенсивность. Книги — только ископаемые окаменелости мысли. Историография должна приобрести антропологическое измерение: формирование исторического сознания происходит также и путем повторяемых человеческих действий, в ходе которых возникает и закрепляется общее некоторой группе представление о прошлом.

Один из примеров — путешествия в Малороссию и Киев — рассмотрен в предыдущих главах. В настоящей главе речь пойдет об аналогичной (и параллельной) деятельности в самой Малороссии. Это — движение малороссийской шляхты, пытающейся утвердить свои коллективные права в рядах имперского дворянства. Эта история растянулась на многие десятилетия. Нас будут интересовать ее финальные главы, пришедшиеся на начало XIX века. В ходе этого процесса возник оживленный обмен мнениями о прошлом малороссийской шляхты и ее территории, составлялись, распространялись и коллективно обсуждались различные исторические записки и мнения, посылаемые затем в виде ходатайств перед имперскими властями. В результате впервые в украинской истории была сформирована общая для большого числа людей согласованная версия прошлого.

* * *

Ликвидация автономии, а затем отмена административных структур Гетманщины и введение прямого имперского управления превратили украинскую шляхту в представителей имперского сословия дворян[199]. Вскоре власти столкнулись с рядом проблем: число тех, кто в Малороссии претендовал на благородное звание, было необычайно высоко; традиционные привилегии, связанные со шляхетством, оказывались не вполне совместимы с теми, которыми пользовались русские дворяне; и, что тревожило больше всего, было не так легко определить, кто в Малороссии имел право на допуск во дворянство. В результате процесс интеграции украинской шляхты в дворянское сословие империи, начавшийся в конце XVIII века, растянулся на несколько десятилетий и к началу века XIX все еще не был завершен к обоюдному удовлетворению сторон.

С 1782 года в Малороссии вместо прежней полковой администрации учреждаются губернии. Учреждение губерниального строя предполагало, что внутри территории существует (словами современного рескрипта) «дворянство, вотчины и поместья в тех губерниях имеющее»[200]. Таким классом земельных собственников в Малороссии было шляхетство (вернее, люди, полагавшие себя шляхтой). К ним отныне и переходило в значительной степени внутреннее управление территории, они получали допуск к избранию во все должности, право на которые давала принадлежность к дворянству, обретали другие права и привилегии, которыми в великороссийских губерниях пользовалось родовое дворянство.