Савонарола родился в 1452 г. и жил в достатке, даже в роскоши. Почему он отказался от этого, остается загадкой — возможно, его вдохновлял благочестивый дед или отталкивал ведущую светскую жизнь отец. В тоне, который он использовал, когда писал отцу о своем религиозном призвании, был намек на упрек или неповиновение.

"Причина, побудившая меня вступить в религиозный орден, заключается в следующем: во-первых, великие страдания мира, беззаконие людей, плотские преступления, прелюбодеяния, кражи, гордыня, идолопоклонство и жестокие богохульства, — все это присутствует в таком масштабе, что хорошего человека больше не найти... из-за чего я ежедневно молил моего Господа Иисуса, чтобы он вытащил меня из этой трясины... Я хочу, чтобы вы поверили, что за всю мою жизнь я не испытывал большей скорби и большего душевного потрясения, чем когда я оставил своих родных по плоти и крови и ушел к незнакомым мне людям, чтобы принести свое тело в жертву Иисусу Христу... Мне приходится вести жестокую борьбу, чтобы не позволить дьяволу победить меня, и чем больше я думаю о вас, тем сильнее эта борьба становится... Эти времена, когда горе еще свежо, скоро пройдут, и я надеюсь, что со временем мы с вами будем утешены благодатью в этом мире, а затем славой в будущем"11.

Гомосексуальность и блуд были грехами, которые волновали его больше всего. В отношении большинства других людей он точно не прояснял свою позицию. К двадцати годам он был убежден, что станет "врагом мира". Он присоединился к доминиканцам — ордену монахов с призванием к проповеди и служению бедных. Он принадлежал к самому строгому течению ордена, отказываясь даже от самых элементарных личных вещей.

Но он еще не был библейским громовержцем. Напротив, он был ученым среди ученых, сделав выдающуюся карьеру преподавателя логики в школах своего ордена. Аудитория, посещавшая его первые проповеди, состояла из "простаков и нескольких женщин-простолюдинок". В конце 1480-х гг. он открыл в себе талант популярного проповедника. Общественное восхищение вскружило ему голову. Он начал верить, что "Христос говорит моими устами". Он часто превозносил свои притязания на безумие, называя его Божьим безумием. Его взгляды, всегда резкие, становились все более фанатичными. Рим извратил веру. Истинная Церковь принадлежала бедным и была известна только Богу. Его обличения грехов богачей становились все более политически подрывными по мере того, как он провозглашал себя апостолом отчаявшихся и недовольных. "Дьявол, — заявил он, — использует власть имущих для угнетения бедных". Он осуждал жадность и эгоизм тех, кто мог "купить что угодно за деньги". Гравюры показывают, какими были его выступления (называть их "проповедями" как-то не совсем правильно) в то время, когда он вернулся во Флоренцию в 1490 г. после трехлетнего обучения в Болонье: монах делает драматические, демонстративные жесты перед переполненной аудиторией, одна его рука протянута в знак упрек, другая указывает на небеса 12.

К тому времени, по его более поздним воспоминаниям, он читал Библию, начиная с Книги Бытия, "но тогда я не знал, зачем" — что было равносильно утверждению, что его чтение было вдохновлено Богом. "Когда я дошел до Потопа, — писал он, — идти дальше было невозможно". Ощущение надвигающейся гибели, нового наказания, постигшего порочный мир, было парализующе сильным. Внезапно он обратился к пророчеству. Во второе воскресенье Великого поста 1491 г. он произнес проповедь, которая, по его словам, привела в ужас даже его самого. После бессонной ночи он предсказал конец расточительности и наступление новой эпохи бедности и благотворительности, при котором "Христос будет жить в сердцах людей"13.

В его видениях стали появляться одни и те же образы, повторяющиеся в его проповедях. Он продолжал видеть мечи и ножи, обрушивающиеся градом на Рим, и золотой крест над Иерусалимом. Рука Божья была готова поразить нечестивцев, в то время как ангелы раздавали кресты тем, кто хотел предпринять духовный крестовый поход, чтобы спасти Церковь и город от порчи. Ангелы вернулись с полными чашами и напоили сладким вином тех, кто принял крест, и горьким осадком тех, кто отказался это сделать. На гравюре, которую его поклонники раскупали в больших количествах, изображены жители Иерусалима, раздевающиеся для крещения, в то время как флорентийцы отводят взгляды. На медали, отчеканенной с целью расширения рынка сувениров Савонаролы, были изображены контрастные сцены божественного возмездия и изобилия. "Я видел, — писал он в своих воспоминаниях, которые передают суть проповедей, — силой воображения над вавилонским Римом возник черный крест, на котором было написано "ГНЕВ БОЖИЙ", и на него падали мечи, ножи, копья и всякое оружие, буря из града и камней, и длинные, устрашающие всполохи молний в темном и хмуром небе. И я увидел другой, золотой, крест, который простирался от неба до земли над Иерусалимом и на котором было написано "МИЛОСТЬ БОЖИЯ", и здесь небо было спокойным, светлым и ясным, насколько это было возможно; а потому, на основе этого видения, я говорю вам, что Церковь Божия должна быть обновлена, и как можно скорее, ибо Бог разгневан... Другой образ: я увидел над Италией меч, и он сотрясался, и я увидел приближающихся ангелов, у которых в одной руке был красный крест, а в другой — множество белых одежд. Некоторые взяли эти одежды, другие не хотели их брать... Внезапно я увидел, как этот меч, сотрясавшийся над Италией, обратился острием вниз и со страшной бурей, подобно бичу, обрушился на них и содрал кожу со всех... Покайся, Флоренция, ибо для нас нет другого лекарства, кроме покаяния. Наденьте белые одежды, пока еще есть время... ибо потом уже поздно будет приносить раскаяние" 14.

Критики его фанатизма выдвигали вполне предсказуемые обвинения. "Я не сумасшедший", — парировал Савонарола. Сначала он отказывался говорить, откуда он берет свои пророчества, потому что "раньше я бы тоже посмеялся над такими вещами... Я не говорю и никогда не говорил вам, что Бог говорит со мной. Я не говорю ни "да", ни "нет". Вы настолько далеки от веры, что все равно не поверите. Вы скорее поверите в какого-нибудь дьявола, который говорит с людьми и предсказывает будущее". Савонарола также не совершил ошибки, заявив о каких-либо личных заслугах или кощунственно утверждая, что благоволение Бога является свидетельством Божьей благодати. "Этот свет, — признавался он, имея в виду дар пророчества, — не оправдывает меня". Однако к январю 1492 г. он стал менее осторожен. "Это Бог, — начал он утверждать, — а не я говорю все это"15.

Поскольку речь в них шла скорее о Флоренции, чем о Церкви, гневные обличения Савонаролы против богатства и коррупции и общего морального состояния города, несомненно, были направлены против Лоренцо Великолепного. Лоренцо, однако, не выказал ни возмущения, ни беспокойства. Он изгнал Бернардо да Фельтре, еще одного демагога, которого подозревал в политической подрывной деятельности, но к Савонароле относился снисходительно. Лоренцо очень любил доминиканцев. Он считал их монастырь во Флоренции особым проектом своей династии. Он надеялся использовать программы и аргументы реформаторов, чтобы усилить влияние своей семьи на Церковь.

Тем не менее, становилось очевидным, что Савонарола готовится открыто бросить вызов Лоренцо. Выбранная им почва была не только и даже не столько политической, сколько философской и вкусовой, и он заручился поддержкой интеллектуалов, а также толпы. Он предварял свои собственные пророчества анализом ложности астрологии, что было одним из эзотерических увлечений круга Лоренцо. Другая причина конфликта касалась полезности разума и науки. Одной из самых влиятельных книг, появившихся в печати в 1492 г., был безжалостно изрезанный сборник логических рассуждений Савонаролы (Compendium Logicae), в котором он осуждал разум как инструмент дьявола. Мысль о том, что язычники, такие как Аристотель и Платон, могут чему-то научить читателей Священного Писания, была для него отвратительной. Он осудил надуманные аргументы классических богословов, которые пытались включить древних греков и римлян в Божественный план спасения. Он указал на то, насколько запутанной была их этимология, связывающая Юпитера и Иегову. Он осуждал то, как ученые-классики превращали языческих божеств в олицетворение христианских добродетелей, и высмеивал их торжественные обращения к Вергилию как к предполагаемому пророку христианства. Он с презрением отнесся к заветной идее гуманистов о том, что древние греки получили частичное откровение от Бога.

В ноябре Полициан нанес ответный удар, выпустив "Ламию". Название отсылало к классической банальности — мифической царице, которая, потерпев неудачу в любви, потеряла рассудок и превратилась в монстра, убивающего детей. В научном кодексе ученых эпохи Возрождения она олицетворяла лицемерие: Полициан обвинял Савонаролу в том, что он злоупотребляет ученостью в ущерб обучению. В то время, когда Европу сотрясал страх перед колдовством, он сравнил своего противника с ведьмами, которые, по слухам, выкалывали себе глаза по ночам в ходе дьявольского ритуала, или со стариками, которые снимают очки вместе с вставной челюстью и становятся слепы к самокритике. Философия, настаивал Полициан, — это созерцание истины и красоты. Бог — источник нашей души и нашего разума. Он дал их нам для исследования природы, которая, в свою очередь, открывает Бога.

Савонарола также резко отличался от окружения Лоренцо в вопросах поэзии. Лоренцо и его последователи любили поэзию и сами занимались стихосложением. Савонарола утверждал, что считает ее мерзостью. 26 февраля 1492 г. Полициан опубликовал краткое изложение знаний, который назвал "Панэпистемон" — "Книга всего". В ней он изложил, на первый взгляд, необычайные утверждения о своем любимом поэтическом искусстве. Поэт обладал особым знанием, которое не зависело ни от разума, ни от опыта, ни от учености, ни от авторитета. Это была форма откровения, вдохновленная Богом. Она была почти равнозначно теологии — способу открыть Бога человеку. Полициан выступал от имени большинства своих коллег-ученых, и выражал общее мнение флорентийских академиков. Вскоре после этого, летом того же года, после смерти Лоренцо Великолепного, в печати появился ответ Савонаролы. Мысль о том, что поэты могут восхвалять Бога, была до отвращения самонадеянной. "Они богохульствуют, — заявил он, — нечестивыми и смрадными устами. Ибо, не зная Писания и добродетели Божией, под именем самого отвратительного и похотливого Юпитера и других ложных богов, нецеломудренных богинь и нимф они порицают нашего всемогущего и невыразимого Создателя, имя которого вообще не позволено называть, если только Он сам не позволит этого в Священном Писании". Поэзия "относилась к низшим формам" искусства 16. Боттичелли написал свою загадочную аллегорию Клеветы, чтобы защитить теологию поэзии от проклятий Савонаролы 17.

Тем временем монах стал в своих проповедях призывать к сожжению книг поэтов и платоников. Через пару лет, когда его сторонники захватили власть во Флоренции и изгнали наследника Лоренцо, они разожгли костер тщеславия Медичи и объявили вне закона языческую чувственность классического вкуса.

Оглядываясь назад, Савонарола пришел к выводу, что смерть Лоренцо стала своего рода столкновением с ценностями, которые он ненавидел, и своего рода божественным подтверждением его собственных взглядов. Он утверждал, что предсказал ее. В ночь перед тем, как молния ударила в собор, у него случился очередной приступ бессонницы. Это было второе воскресенье Великого поста, и лекционарий призвал произнести проповедь о Лазаре, но Савонарола не мог сосредоточиться на тексте. Казалось, Бог взял верх. "Эти слова, — вспоминал позже монах, — пришли мне в голову в то время: "ВОТ МЕЧ ГОСПОДА, ВНЕЗАПНЫЙ И СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ, ПРОСТЕРТЫЙ НАД ЗЕМЛЕЙ". Итак, в то утро я проповедовал вам и сказал, что гнев Божий разгорелся и что меч наготове и совсем рядом"18.

Еще одна смерть, которую, как утверждал Савонарола, он предсказал, произошла 25 июля: смерть папы Иннокентия VIII. Чтобы понять значение его смерти, необходимо взглянуть на его жизнь в ретроспективе. Иннокентий никогда ни на кого не производил благоприятного впечатления. Посол Флоренции Гуидантонио Веспуччи дипломатично подытожил общее мнение, заявив, что папа "лучше подходит для того, чтобы получать советы, чем давать их"19. Иннокентий был избран папой на зашедшем в тупик конклаве в 1484 г., предположительно подписав заявления просителей о милостях в своей келье ночью во время голосования. Он был известен своей приветливостью и добрыми намерениями. Но даже в редкие периоды хорошего самочувствия он с трудом справлялся с этой работой.

Большая часть его понтификата прошла в ожесточенных ссорах с королем Неаполя, который пренебрегал историческими правами папства на юрисдикцию в своем королевстве и подстрекал к восстаниям в папской области. Трон Неаполя и связанной с ним Сицилии оспаривался соперничавшими претендентами из Испании, Франции и Англии на протяжении более двухсот лет — с тех пор, как испанские завоеватели установили правящую арагонскую династию и изгнали французский дом Анжу, чьи потомки не переставали заявлять о своих притязаниях и все еще готовили перевороты и совершали набеги. Анжуйские притязания, в свою очередь, были предметом спора между домами, происходившими от этой линии: герцогами Лотарингии, у которых были сильные притязания, но мало сил для их реализации; королями Англии, давно отказавшимися от своих интересов к Сицилии; и королями Франции, которые — из-за своего растущего могущества, если и не по более веской причине — становились все более вероятными претендентами.

Другое пророчество Савонаролы состояло в том, что Франция вторгнется в Италию, чтобы завладеть анжуйским наследством. Франция была мечом, фигурировавшим во многих его видениях. Но не нужно было быть пророком, чтобы понять, что вторжение — это всего лишь вопрос времени. По мере продолжения понтификата Иннокентия все могли предвидеть его приближение.

Ожидания были сосредоточены на короле Франции Людовике XI, который объединил анжуйские претензии на Неаполь и Сицилию, поскольку являлся последним наследником предыдущего претендента. Людовик, однако, был слишком благоразумен и практичен, чтобы рисковать развязыванием длительных войн. Людовик не был рожден для славы. Ум его был расчетливым, методы — осторожными, амбиции — мирскими. "Я не скажу, что когда-либо видел лучшего короля, — писал его секретарь, — поскольку, хотя он сам угнетал своих подданных, он не позволял никому другому делать это". Благодаря сочетанию проницательности и удачи, его правление было славным. Его великий соперник, Карл Смелый Бургундский, пал в битве при Нанси в 1477 г., пытаясь воссоздать древнее королевство Лотарингия. Англичане, которые в начале века силой создали империю во Франции, были изгнаны с материка к 1453 г., а их прежние владения прочно присоединены к короне. Людовик мог свободно утверждать королевскую власть в тех частях Франции, которые ранее были лишь номинальными частями королевства, включая Лангедок на юге и Бретань на севере. Франция была самым быстрорастущим государством христианского мира. Успех разжигал новые амбиции, возбуждал зависть и привлекал внимание иностранцев, нуждавшихся в союзниках.