Уже во второй половине 1793 г. были подавлены основные очаги федералистского мятежа. Республиканские войска взяли Марсель, Лион, Тулон (при участии Наполеона Бонапарта, командовавшего осадной артиллерией). К концу декабря были разгромлены и основные силы вандейцев, после чего последовали жесточайшие репрессии против мирного населения, в результате которых, по мнению историков, погибло не меньше 10 тыс. человек.
Подавление федералистского мятежа также сопровождалось неоправданными насилиями и бесчинствами. Вот выдержка из декрета Конвента от 12 октября 1793 г., изданного по случаю взятия Лиона. Статья 3: «Город Лион будет разрушен… На развалинах Лиона будет воздвигнута колонна, которая напомнит потомству о преступлениях и наказании роялистов этого города такой надписью: «Лион восстал против свободы, Лиона больше нет»». Две тысячи жителей Лиона стали жертвами репрессий.
Армиям республики удалось отстоять страну и от внешнего противника, силы которого были скованы на границах. На Рейне и в Савойе иностранные войска были даже отброшены назад. В январе 1794 г. Комитет общественного спасения принял решение о начале общего наступления на всех фронтах. Главная битва кампании этого года произошла 26 июня при селении Флерюс в Южных Нидерландах. Французы наголову разгромили австрийцев, а затем овладели Брюсселем, Антверпеном и Льежем. Одновременно они заняли весь левый берег Рейна, включая города Кёльн, Бонн и Кобленц, и наконец вторглись в Испанию.
Победить в войне с мятежниками и иностранными державами оказалось легче, чем преодолеть экономический кризис и предотвратить обнищание широких слоев населения, страдавших от дороговизны и безработицы. Поэтому очень скоро якобинцы оказались под перекрестным огнем критики. «Бешеные» во главе с Жаком Ру, а вслед за ними и так называемые эбертисты (сторонники Эбера) обрушились на монтаньяров за то, что, по их мнению, борьба со спекуляцией велась недостаточно энергично. Их агитация нашла отклик среди санкюлотов, выходивших на демонстрации под этими лозунгами. Это не на шутку встревожило монтаньяров, которые дорожили поддержкой народных движений — своей главной опорой в стране. Поэтому они пошли на коварный шаг — обвинили Жака Ру и Эбера в контрреволюционных происках. Уже в начале сентября 1793 г. Жак Ру был арестован и предан суду Революционного трибунала. Не питая иллюзий относительно уготованной ему участи, Ру в тюрьме покончил жизнь самоубийством. Гораздо труднее монтаньярам было добраться до Эбера, который пользовался среди санкюлотов огромной популярностью как журналист, издатель революционной газеты «Папаша Дюшен», а кроме того, был еще и одним из руководителей грозной Коммуны. Но когда на заседании Клуба кордельеров Эбер высказался за новое восстание против Конвента, монтаньяры не упустили случая расправиться и с ним. В ночь с 13 на 14 марта 1794 г. он был арестован и спустя несколько дней казнен.
По мере того как улучшалось военное положение республики, все громче звучали голоса и тех, кто считал, что террор больше не нужен и пора вернуться к законности и порядку. Сторонники террора, подозревая таких людей в чрезмерной уступчивости контрреволюционерам, прозвали их «снисходительными». Большей частью это были состоятельные и предприимчивые люди, которые неплохо обогатились за время революции, используя связи в правительстве, и теперь мечтали о спокойной жизни. Наиболее заметной фигурой среди «снисходительных» был Дантон. Их взгляды выражала газета «Le Vieux Cordelier» («Старый кордельер»), которую в декабре 1793 г. начал издавать Камиль Демулен. Она повела искусную, внешне безупречную кампанию против крайностей политики террора.
Не пора ли и в самом деле было положить конец террору? Влиятельные деятели партии монтаньяров так не считали. Одни из них, такие как Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон, исходили из того, что, пока контрреволюция не сломлена окончательно, пока не восторжествовали истинно республиканские добродетели — патриотизм, гражданственность, самоотверженность, — рано складывать оружие. Другие, более циничные деятели правящей группировки, такие, как Колло д’Эрбуа, Фуше, Баррас, Тальен и Фрерон, запятнавшие свою репутацию бесчинствами во время подавления федералистского мятежа, выступали за продолжение террора, потому что понимали: с восстановлением законного порядка им придется ответить за свои злодеяния. Те и другие лишь искали предлог, чтобы убрать с дороги «снисходительных».
Такой предлог представился, когда обнаружилось, что «снисходительные» замешаны в финансовом скандале, связанном с ликвидацией Ост-Индской компании. 30 апреля было принято решение об аресте Дантона и Демулена. Об этом Дантона тотчас же предупредили его друзья, предложившие ему бежать за границу. Уверенный в том, что популярность служит ему надежной защитой от преследований, Дантон отказался от этого предложения, заметив: «Нельзя унести родину на подошвах своих башмаков». Спустя несколько часов он вместе с другими «снисходительными» был арестован. Они предстали перед Революционным трибуналом и 5 апреля были казнены.
Расправа с «бешеными», эбертистами и «снисходительными» не только не сняла тревогу монтаньяров за будущее революции, с которой они неразрывно связали свою судьбу, но, наоборот, сделала их еще более подозрительными. 20 июня 1794 г. Конвент принял декрет о реорганизации Революционного трибунала. Фактически он означал торжество беззакония. После принятия этого декрета террор приобрел еще более разнузданные и дикие формы, чем ранее. Согласно этому декрету, задачей Революционного трибунала являлось не правосудие, а наказание «врагов народа». Понятие «враги народа» истолковывалось в декрете столь широко, что при желании кого угодно можно было подвести под это определение. Единственной мерой наказания для «врагов народа» объявлялась смертная казнь. Декрет освобождал судей от необходимости тщательного расследования всех обстоятельств дела подсудимого, а также от соблюдения законов: «единственным руководством для вынесения приговора должна быть совесть присяжных». Декрет обязывал всех граждан доносить на «врагов народа» и даже предоставлял каждому право их лично задерживать и передавать властям.
Террор лишь приумножил число врагов монтаньяров. Панический страх, который они испытывали перед «врагами народа» весной 1794 г., свидетельствовал о том, что они сознавали падение своего влияния в обществе.
Нуждаясь в средстве сплотить вокруг себя народ, монтаньяры обратились к религии. Необходимость духовной связи, объединяющей всех граждан, ощущалась ими особенно остро потому, что разрыв революционной Франции с католицизмом казался бесповоротным. В конце 1793 г. страну захлестнула волна дехристианизации, сопровождавшаяся закрытием и разграблением храмов, глумлением над предметами культа, насилиями над священниками (даже принявшими гражданское устройство церкви). Толчок этому движению был дан декретом от 5 октября 1792 г. о введении нового революционного летосчисления и календаря. Началом нового летосчисления объявлялось 22 сентября 1792 г., т. е. первый день существования во Франции республики. Устанавливались новые названия месяцев по 30 дней в каждом, число которых оставалось прежним — 12. Недели упразднялись и заменялись декадами. Последние пять (в високосном году — шесть) дней года объявлялись праздничными и назывались «санкюлотидами». Согласно новому календарю, день принятия этого декрета датировался 14 вандемьера II года республики.
Дехристианизация сопровождалась насаждением нового гражданского культа, связанного с празднованием годовщин событий революции (например, Дня федерации 14 июля) и почитанием мучеников революции, к лику которых был причислен среди прочих и Марат. Его прах был помещен в Пантеон — усыпальницу великих людей, основанную еще Учредительным собранием в 1791 г. Туда же были перенесены останки Вольтера и Руссо. Попытка создания светской религии воплотилась в культе Разума, празднование которого состоялось 10 ноября 1793 г. Однако Робеспьер, не одобрявший крайностей дехристианизации, остался равнодушен и к новому культу Разума, тем более что инициаторами его создания были эбертисты и дантонисты. Робеспьер противопоставил ему культ Верховного существа, связанный с прославлением гражданских добродетелей. По докладу Робеспьера 7 мая 1794 г. Конвент принял декрет, которым вводилась новая государственная религия, призванная заменить католицизм и укрепить единство республики; 8 мая состоялось помпезное празднование нового культа, распорядителем которого был художник Луи Давид. Все дома Парижа были украшены трехцветными флагами и другими символами революции. Собравшись в Тюильрийском саду, парижане направились через весь город к Марсову полю. Во главе праздничной процессии шествовал Робеспьер, за ним — депутаты Конвента, держащие в руках букеты из хлебных колосьев, цветов и фруктов. На Марсовом поле участники манифестации исполнили гимн в честь Верховного существа и поклялись в вечной ненависти к тирании.
Учреждение культа Верховного существа, жрецом которого фактически стал Робеспьер, а вслед за тем усиление террора, не знавшего границ, окончательно раскололи правящую группировку монтаньяров. Тщеславием Робеспьера были возмущены его ближайшие сподвижники — Карно, Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа, подозревавшие его в стремлении к личной диктатуре. Со своей стороны «террористы» Баррас, Фуше, Фрерон и Тальен боялись, как бы «Неподкупный» не отдал их за прежние бесчинства под скорый суд Революционного трибунала. И те и другие почувствовали угрозу в словах Робеспьера, когда, выступая в Конвенте 26 июля 1794 г. (8 термидора), он обрушился с нападками на «предателей», «злодеев» и «мятежников», никого, впрочем, не называя по имени. Конвент не дал согласия на публикацию его речи, что было открытым выражением недоверия. Но, уверенный в своей неуязвимости, Робеспьер не внял этому предостережению. На следующий день (9 термидора) в Конвенте депутаты прямо объявили Робеспьера «тираном» и «новым Кромвелем», а затем, даже не дав ему сказать ни слова в свое оправдание, проголосовали за арест «Неподкупного» и его ближайших сподвижников. В ночь с 9 на 10 термидора Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон были арестованы. Их препроводили в Революционный трибунал, который, не мешкая, в тот же день, 10 термидора, отправил их на гильотину.
ОТ ТЕРМИДОРА К БРЮМЕРУ
С падением Робеспьера партия монтаньяров фактически перестала существовать. Лишь жалкие ее остатки — не более 30 депутатов — пытались действовать в прежнем духе. Остальные же, как говорили современники, «спустились с Горы в болото». Началось постепенное ослабление тисков насилия и принуждения, в которые было зажато французское общество в правление монтаньяров. Как только канули в прошлое времена террора и принудительной республиканской добродетели, перестали быть опасными и предосудительными роскошь и богатство. Богатые люди не только не скрывали свое богатство, но даже нарочито выставляли его напоказ. Большей частью это были так называемые «новые богачи» (по-французски — «нувориши»), т. е. люди, разбогатевшие недавно, во время революции. Они-то и щеголяли друг перед другом своим богатством, наслаждались всеми доступными за деньги удовольствиями, причем делали это грубо, вызывающе, что обычно и свойственно выскочкам. Светская жизнь — салоны, балы, — почти было полностью прекратившаяся в Париже во время террора, возобновилась еще с большим блеском. В моду вошли экстравагантные прически, вроде стриженых затылков, будто подготовленных для ножа гильотины, полупрозрачные наряды дам и эпатирующие формы проведения досуга, например ночные танцы на могильных плитах кладбища Сен-Сюльпис. На балах тон задавали жены банкиров, политических деятелей и жертв политических репрессий — красавицы Тереза Тальен, Франсуаза Рекамье и Жозефина Богарне.
Политика термидорианцев нашла выражение в постепенном разрушении той системы властных учреждений, которую выстроили монтаньяры в период террора. Была сужена компетенция некогда всесильных комитетов общественного спасения и общей безопасности, восстановлены законные формы судопроизводства, упразднена Парижская коммуна. В Конвент вернулись изгнанные из него или покинувшие его в страхе перед репрессиями жирондисты и монархисты-конституционалисты. Одновременно депутаты «болота» начали расправляться с теми «террористами», кто в свое время покинул Робеспьера и теперь пытался приспособиться к новой политической обстановке. Так, был осужден на смерть и гильотинирован палач Нанта Каррье, за соучастие в «тирании Робеспьера» Конвент декретировал арест Барера, Бийо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Вадье. Прах «мученика революции» Марата был вынесен из Пантеона. В области религиозной политики термидорианский Конвент отверг эксперименты монтаньяров с культами Разума и Верховного существа и сделал шаг к примирению с католиками.
Постепенно термидорианцы ослабили и государственный контроль над экономикой. В сентябре 1794 г. Конвент продлил действие законов о максимуме, однако не подкрепил это решение мерами принуждения против «спекулянтов». «Черный рынок» сразу отреагировал на изменение условий — из подполья он вышел на белый свет и стал просто рынком, на котором свободно совершались сделки купли и продажи. Одновременно термидорианцы передали в частные руки несколько национальных мануфактур и упразднили государственную монополию внешней торговли. Все эти перемены увенчала полная отмена законов о максимуме 24 декабря 1794 г. Восстановление свободы торговли в условиях глубокого экономического кризиса, в котором находилась Франция после пяти лет революции, привело к резкому падению курса ассигнатов: в марте 1795 г. он составил всего лишь 15 % номинала. Крестьяне отказывались продавать продукты за бумажные деньги. Приостановился подвоз продовольствия в большие города. Весной 1795 г. рынки Парижа, Лиона, Бордо, Тулузы зияли пустыми прилавками. В лавках, в которых еще торговали, цены взлетели на заоблачную высоту и продолжали расти. По расчетам историков, стоимость жизни в Париже по сравнению с 1790 г. выросла в 10 раз!
Обнищание широких слоев городского населения было той почвой, которая породила в апреле и мае 1795 г. (соответственно в жерминале и прериале по революционному календарю) восстания в Париже. Оба они происходили под лозунгами «Хлеба и конституции 1793 г.!» Народные восстания в жерминале и прериале были сурово подавлены регулярными войсками и национальной гвардией. Преследованиям подверглись последние из видных монтаньяров, сохранившиеся в Конвенте, в том числе и художник Давид.
