Я всегда был того мнения, что последняя река [Припять] есть естественный предел белоруссов от малоруссов, тем более что по обоим берегам живут так называемые черноруссы или пинчуки, составляющие некоим образом переход от хохлов к белошапникам, и если я означил для Шафарика иначе нашу границу тут, то это вследствие рассказов самих белоруссов, сиречь ополячившихся[17].
Среди московских славянофилов Шафарик как лингвист пользовался непререкаемым авторитетом. Как только его этнографический труд вышел из печати, Бодянский, едва вернувшись из долгой поездки за границу (успел он и плодотворно потрудиться с Шафариком в Праге), взялся за русский перевод этой книги.
В 1843 году “Славянское народописание” Шафарика в переводе Бодянского увидело свет там же, в Москве. Деление Шафариком русского языка на три наречия — следовательно, и русского народа на три ветви — легло в основу воззрений Погодина на русскую историю. В конце 1850-х годов Погодин использовал эту схему при полемике с Максимовичем, другом и оппонентом из Киева. Тем не менее, какую популярность ни приобрела бы триединая модель Шафарика, она вовсе не стала общепринятой. В ней легко было усмотреть попытку подорвать единство русских народа и государства, о которых так заботилось правительство и консервативные круги. Но, как ни странно, против Шафарика выступили не великороссы, а их “младшие братья”.
Измаил Срезневский, профессор Харьковского университета, лингвист, состоявший в переписке с Бодянским и чье мнение тогда имело огромный вес во всей империи, предложил собственную схему деления русского языка. В 1843 году — почти одновременно с выходом перевода Бодянского и через год после возвращения из столь же долгого путешествия по славянским землям — Срезневский утверждал, что русский язык распадается на северное (великорусское) и южное (малорусское) наречия. Он следовал за Максимовичем, у которого подобное деление русской народности видим еще в труде 1837 года. Срезневский допускал существование белорусского диалекта, но считал его вариантом великорусского. В ту же эпоху с похожей идеей выступал и Юрий Венелин, уроженец Закарпатья и знаток болгарского языка и культуры[18].
При переводе с языка лингвистики на язык этнографии обозначение белорусского как варианта великорусского приводило к тому, что его носители — подгруппа великороссов, а не отдельный народ. Согласно полицейским документам, члены Кирилло-Мефодиевского общества в Киеве думали так же. Накануне Январского восстания кое-кто из бывших членов этой организации снова стал утверждать, что украинцы (южнорусы, малороссы) — отдельный от великороссов народ.
Очередное возрождение польского вопроса придало непривычную остроту в имперской политике и культуре вопросу украинскому. Александр Герцен, писатель и отец-основатель народнического социализма, ввел в обиход представление об Украине как о третьей силе в борьбе за территории между Россией и Польшей. В январе 1859 года в журнале “Колокол” (издаваемом в Лондоне) Герцен пишет:
Ну, если после всех наших рассуждений, Украйна, помнящая все притеснения москалей, и крепостное состояние, и наборы, и бесправие, и грабеж, и кнут с одной стороны и не забывая с другой, каково ей было и за Речью Посполитой с жолнерами, панами и коронными чиновниками, не захочет быть ни польской, ни русской? По-моему, вопрос разрешается очень просто. Украйну следует в таком случае признать свободной и независимой страной2.
Джинн вылетел из бутылки. Открыто написав, что независимость Украины возможна, ведь именно это так волновало имперские власти во время расследования дела Кирилло-Мефодиевского общества, Герцен сформулировал то, что Николай Костомаров в “Законе Божьем” написать так и не решился, будучи в этой теме первопроходцем. И хотя высказывание Герцена было лишь риторической фигурой, хлесткой фразой в разгар спора о будущем русско-польского пограничья, оно стало также признанием за жителями региона права самим определять свою судьбу. Переходя к области практической политики, и Герцен, и Костомаров отдавали предпочтение федерализации как способу решения проблем национальностей. Упомянутая статья Герцена в “Колоколе” исключением не была.
Костомаров был приятно удивлен позицией Герцена. И прислал материал, развивающий его идеи. Статья под названием “Украйна” вышла в январе 1960 года без подписи автора. Начинался текст выражением благодарности Герцену: “Вы проявили относительно Украйны такой взгляд, который мыслящая часть южнорусского народа издавна хранит как драгоценную святыню сердца”3. Автор называл свою родину Украйной, народ — украинцами или южноруссами. Отношение к слову “малоруссы” у него было довольно прохладным. Статья Костомарова во многих отношениях стала развитием его прежних взглядов. Автор превозносил демократическую природу казачьего прошлого Украины, тем самым доказывал своеобразие украинцев как отдельного народа.
Еще подробнее Костомаров изложил свои взгляды в статье “Две русские народности”. Этот текст вышел в 1861 году в журнале “Основа”, который издавал в Петербурге Пантелеймон Кулиш. Автор критикует идею единого русского народа, провозглашая, что их по меньшей мере два: “Кроме господствующей во внешнем мире русской народности является теперь другая, с притязаниями на равные гражданские права в области слова и мысли”4. И отстаивает права украинцев на само имя Руси: “У южнорусского народа как будто было похищено его прозвище”. Костомаров проводит мысль, что разная история двух народов сформировала их несхожий характер. Тогда как южане ценили личную свободу, совещательность и федерализм, северяне же предпочитали коллективизм, государство и самодержавное правление. “Племя южнорусское имело отличительным своим характером перевес личной свободы, великорусское — перевес общинности”. При этом автор отнюдь не видит поляков старшими братьями украинцев: “В настоящее время между нами и поляками не может быть… такого соединения и братства, как с великорусами”.
“Две русские народности” на протяжении десятилетий будут путеводной звездой украинского культурного национализма в Российской империи. Поскольку автор предназначил эту статью для обнародования в России, он не использовал слова “украинец”, “Украина”, как он это делал в неподписанной статье в “Колоколе” за год до этого, оставив будущим поколениям разбираться в путанице между двумя Россиями и русскими народностями. В статье объявлялось, впервые в общеимперской прессе, рождение нового народа, равного великороссам. Номинально Костомаров просто следовал по пути, проложенному в 1830-х годах Максимовичем. Последний тоже делил Русь на северную и южную половины. Однако Костомаров не считал эти половины частями общего целого. Костомаров был уверен, что это разные народы. Сверх того, он подчеркивал, что украинцы во многих отношениях ближе к полякам, чем к русским: “Если южнорусский народ дальше от польского, чем от великорусского, по составу языка, то зато гораздо ближе к нему по народным свойствам и основам народного характера”5.
В белорусах Костомаров видел лишь ответвление великороссов, но такой подход оказался неприемлемым для многих его читателей, особенно в самой Белоруссии. “Белая Россия” упоминалась в царском титуле со второй половины XVII века, но в начале XVIII века из него исчезла и вернулась в официальный язык по итогам первого раздела Речи Посполитой в 1772 году, когда были аннексированы восточнобелорусские земли. Было образовано Белорусское генерал-губернаторство и Белорусская римско-католическая епархия. При Павле I учредили и Белорусско-Могилевскую православную архиепархию (1797—1803). Слово “Белоруссия” совершенно спокойно воспринималось вплоть до Ноябрьского восстания.
В 1828 году Белорусской назвали местную униатскую епархию. В 1829 году Белорусский учебный округ включил в себя земли востока и запада Белоруссии. Но восстание 1830—1831 годов изменило политические коннотации, связанные с этим словом. Местные польские интеллектуалы, которые в духе Адама Мицкевича (уроженца Новогрудка) именовали свою малую родину Литвой, после восстания стали отдавать предпочтение слову “Беларусь” или, по-польски, Bialorus. Этот регион к востоку от центральных польских земель они считали также польским — исторически, культурно и лингвистически, в отличие от литовцев. Новый интерес к языку и обычаям не позволял образованным полякам не различать Беларусь и Литву, язык которой сильно отличался от славянских.
Такой поворот к этнографии явно прослеживается в лекции о белорусской народной культуре, прочитанной в 1839 году в Париже Александром Рыпинским, уроженцем Витебского уезда. Как и многие другие участники Ноябрьского восстания, он нашел пристанище во Франции. Беларусь он определял как часть польских земель от Припяти и Пинских болот на юге до Пскова и Великих Лук на севере. Язык обитателей Беларуси, по его словам, отличался и от языка России, Украины и австрийской Галиции и был ближе всего к польскому. Рыпинский утверждал, что белорусы с незапамятных времен породнились с поляками. Польские эмигранты приняли лекцию так тепло, что вскоре ее текст в дополненном виде был издан отдельной брошюрой (по-польски).
В том же 1840 году, когда “Беларусь” Рыпинского увидела свет, Николай I запретил употреблять в правительственных документах слова “Белоруссия” и “Литва”, а северо-западные губернии называть “белорусскими” (а также “литовскими”). Но бороться против употребления этого слова вне государственного аппарата оказалось трудно — слишком оно укоренилось. А главное, запрет терминологии не мог становить развитие белорусской идентичности. В 1835 году Римско-католическая церковь издала для крестьян катехизис на белорусском языке, написанный латинским (польским) алфавитом. В конце 1830-х по рукам стала ходить “Энеида наизнанку” на белорусском языке латиницей. В 1844 году Ян Барщевский, уроженец Полоцкого уезда, издал пять томов своих сочинений, некоторые работы были написаны на белорусском с использованием польского алфавита. В 1846 году Ян Чечот издал в оригинале том народных песен. В 1850-х годах плодовитый Винцент Дунин-Марцинкевич брался за перо и, отнюдь не забывая о польском, то и дело переходил на белорусский, обращаясь к простому народу. Один из творцов двуязычной белорусской культуры, он начал даже издавать перевод “Пана Тадеуша” — поэмы Адама Мицкевича. Все эти тексты выходили латиницей.
Иерархи православной церкви и некоторые чиновники видели в этом обращении к белорусскому языку и культуре “польскую интригу”, целью которой было совратить с пути истинного “русских” крестьян. Планам распространять в народе литературу по-белорусски латиницей был положен конец в 1859 году. Как раз в это время Австро-Венгрия и польская знать начали давить на галицких украинцев-русинов, вынуждая тех перейти с кириллицы на латиницу. Ответом Петербурга стал запрет на ввоз таких изданий, а также на их выпуск внутри империи. Возник вакуум, который теоретически могли заполнить публикации на белорусской кириллице. Этого не произошло. В 1845 году этнограф Павел Шпилевский написал “Краткую грамматику белорусского наречия”, но Академия наук отказала ему в издании по причине низкого научного уровня работы. В ее тексте видим едва ли не первые примеры записи современного белорусского языка кириллицей. В 1862 году в Варшаве трудами Александра Оскерки увидел свет белорусский букварь-катехизис. Однако восстание 1863 года положило конец дальнейшим публикациям на белорусском языке в Российской империи.
В 1862 году среди приближенных виленского генерал-губернатора Владимира Назимова говорили о выпуске журнала для простых белорусов и литовцев. Как обращаться к первым? К какому языку прибегнуть? Мнения разделились. Писать ли на русском, немного адаптированном для местного читателя, или на белорусском? Назимов предпочитал последний вариант. Он обратился к министру просвещения, доказывая, что религиозное образование католиков-белорусов Западного края (бывших униатов, которые ушли в католичество) должно вестись на местном белорусском языке. Журнал же следует издавать на “русском или, лучше сказать, белорусском, состоящем в переложении на бумагу русским шрифтом местного русинского наречия”6. Генерал-губернатор стремился победить своих польских соперников, ведь их лидер Викентий Константин (Кастусь) Калиновский в своей газете “Мужицкая правда” (Muzyckaja Prauda), издаваемой для крестьян, обращался к ним на белорусском языке, переданном латиницей.
Ни Назимов, ни его советники, выступавшие за использование белорусского языка, ни польские издатели “Мужицкой правды” не относили этот язык к какому-либо определенному народу и не считали белорусов отдельной этнической группой. Назимов полагал местных крестьян частью русского народа, а Калиновский призывал их драться за польское дело. Ни один из них не брал белорусов в расчет как самостоятельных действующих лиц. Белорусская речь привлекала Назимова и Калиновского только как инструмент. “Мужицкая правда” Калиновского свет увидела, а вот генерал-губернатору в Петербурге отказали — белорусский журнал кириллицей так и не вышел. Тем не менее сама идея Назимова говорит о том, что верхи больше не могли игнорировать рост политической и культурной активности вокруг белорусского вопроса.
Споры о том, какую именно политику избрать, шли долго и ожесточенно. Наиболее веский голос в этой полемике принадлежал Михаилу Кояловичу. Он родился неподалеку от Гродно в семье священника-униата, однокашника Иосифа Семашко. В 1839 году, когда митрополит Иосиф руководил “воссоединением” униатов с православием, Кояловичу исполнялось 11 лет. Окончив православное училище и семинарию, он стал профессором истории в Санкт-Петербургской духовной академии. Коялович выступил активным участником интеллектуальных дискуссий накануне и после Январского восстания. Он верил в единство русского народа, признавая при этом белорусов отдельным “племенем” со своим “наречием”. Для Кояловича критериями отдельной народности были не этничность и не язык. Народность, по его мнению, определялась социальными условиями и формировалась общим прошлым. Поэтому он делил русскую народность на две части, однако, в отличие от Костомарова, не на северную и южную, а на восточную и западную половины.
В наши дни Кояловича считают основателем западнорусского течения белорусской политической мысли, которое воображает Белоруссию частью так называемой Западной России. Такой подход имеет глубокие исторические корни, основан он на многовековом разделении Киевской Руси после монгольского нашествия. К концу XIV века большинство украинских и белорусских земель попало под власть Великого княжества Литовского. Именно эти территории, по мнению Кояловича, составляют Западную Россию. Ее жителей он видел сквозь призму социального, а не этнического или религиозного факторов, как другие “строители наций” того времени.
