Ядгар был низвержен в октябре 1552 г., после завоевания ханства московскими войсками. Хан вновь оказался в Московском государстве, только в новом для себя статусе пленника. Однако Ядгар имел влиятельных родственников в Степи — ногаев, которые стали ходатайствовать за него. Вскоре Иван Грозный простил «провинившегося» хана. В речи к бию ногаев Исмаилу Иван IѴ через своих послов так пояснил подробности милости, оказанной хану:
…волю ему дали, и юртом ево устроили (выделено мной. — Б. Р.), и в своей вере поволили ему быти, и женили его487.
Действительно, к февралю 1553 г. хан обратился в христианство — по своей собственной воле, как настойчиво заверяла Москва488. В этом же месяце с большой помпой и церемониями он был женат на Марии Клеопиной-Кутузовой, дочери Андрея Михайловича489. К лету этого же года Ядгар, теперь уже называемый в разрядных книгах «царем Симеоном казанским», был снова в строю московской армии490. Он был полностью «прощен».
Ядгар-Симеон продолжал участвовать в военных действиях Москвы вплоть до 1565 г.491, года его смерти (умер 26 августа 1565 г.). Он был поселен в Звенигороде492; возможно, именно его имел в виду Иван Грозный под «юртом». Наделение Звенигородом, который до этого был удельным владением членов великокняжеской семьи, формирование его собственного двора, свадьба на представительнице знатной боярской семьи, военные назначения — все это ставило Симеона на один уровень с ближайшими родственниками царя, последними удельными князьями Московского государства493. Летописец «Царственной книги» заметил, что отношение к нему такое же, как и к удельным князьям494.
На примере судьбы Ядгара-Симеона мы можем наблюдать переплетения политических историй позднезолотоордынского пространства. Будучи родом из Астраханского ханства, он имел тесные родственные связи с ногаями, восемь лет проживал в Московском государстве, служа великому князю и царю, затем, по всей видимости, решил повысить свой статус, став казанским ханом. Потерпев фиаско в своем последнем амплуа, он вновь попал в Москву. Она, крестив его, при этом достаточно щедро содержала его, не проявляя ненужной нетерпимости и мстительности. Почти все позднезолотоордынские государства, как татарские, так и Москва, оказались вовлеченными в политическую судьбу последнего казанского хана. На его примере можно видеть, что ситуация с взятием Казани, как и в целом политическая ситуация внутри всего позднезолотоордынского пространства, имела намного больше нюансов, нежели это бывает представлено в обобщающих трудах и националистически заряженных брошюрах.
К концу 1540-х гг. другой представитель династии потомков Джучи, Дервиш-Али бин Шейх-Хайдар бин Шейх-Ахмед, также прибыл в Москву из Астрахани (в 1548 г. он содержался в Москве)495. Он недолгое время правил в Астрахани (октябрь 1537 — лето 1539 гг.) при поддержке ногаев. В дальнейшем он вторично правил там в 1554—1556 гг.496 Летом 1539 г. Дервиш был вынужден бежать к своему родственнику (дяде по матери), ногайскому мирзе Исмаилу, а от него в Москву, где был пожалован и стал жить в Темникове497. К зиме 1548—1549 гг. он оказался в Москве.
Как пишет В. В. Трепавлов, «жил он сытно, но скучно». В разговорах он осторожно сетовал на то, что государева жалованья ему платят много, «толко сижу во дворе в закуте. И государь бы пожаловал: ослободил поездити по полю погулять, чтобы как ветру позаняти». В таких случаях ему позволяли проехаться по окрестностям в сопровождении стражи498. При этом Дервиш-Али среди ногаев слыл преданным им династом, поэтому они с каждым своим посольством просили московского царя отправить его обратно в степи499.
Зимой 1548—1549 гг. в Москву прибыло посольство от бия Шейх-Мамая бин Мусы с просьбой разрешить Дервишу-Али посетить бия, а также свою мать и жену в ногайском лагере500. Москва согласилась на это, но только при двух условиях: что Дервиш-Али принесет клятву верности Москве перед отправлением и что он возвратится в Московское государство после окончания визита. Со своей стороны, Дервиш-Али и не изъявлял особого желания уехать из Москвы. Он неоднократно заявлял о своем предпочтении Московского государства, однако Иван IѴ настоял на его визите, обещая, что когда он возвратится, он «устроит его»501.
Вскоре, в январе 1549 г., Дервиш-Али отбыл к ногаям, где он пребывал более двух лет. Судя по всему, там он сменил свои планы — он начал искать у них поддержки для новых претензий на астраханский трон. Вероятно, его интересы относительно Астрахани могли быть подогреты властным вакуумом, возникшим там после разорения ханства Сахиб-Гиреем в 1547 г.502 Как видим, политические предпочтения потенциальных претендентов на чингисидский трон могли сильно меняться в зависимости от их окружения.
В то же время Москва предпринимала попытки установить свой контроль над астраханским троном. После падения Абд ар-Рахмана бин Абд ал-Керима в 1543 г. (?) и недолгого правления Аккубека бин Муртозы (1545—1546 гг.) черкесы поставили там своего нового хана, Ямгурчи бин Бирдибека. К 1551 г. его положение, судя по всему, было очень непростым, и он послал в Москву запрос принять его и «юртом устроити». Москва сделала встречное предложение. Вместо предоставления убежища Москва войдет в союз с правителем. Хан принял предложение.
Весной 1551 г. Москва решила, что Дервиш-Али пробыл вместе со своими родственниками достаточно долго, и начала давить на ногаев, чтобы те отпустили своего царского родственника назад в Москву. Сам Дервиш-Али в это время был у сторожевого нураддина[133] ногаев Белек-Булата бин Хаджи-Мухаммеда. Главный нураддин Исмаил бин Муса воспротивился такому развитию событий, сообщив, что он намеревается вновь посадить Дервиш-Али на астраханский трон. Иван IѴ ответил, что он также не против такого плана, но хотел бы реализовать его несколько позже. А пока что Дервиш-Али должен возвратиться в Москву. Исмаил был против. Тогда Иван IѴ поставил ультиматум Исмаилу:
А похочешь к себе нашего добра и прямые дружбы, и ты б Дервиша царя з женою и з детми к нам прислал часа того с своим болшим послом. И мы Дервиша царя пожалуем своим великим жалованьем и юртом его устроим503.
Очевидно, не желая жертвовать московской дружбой ради Астрахани, в итоге ногаи уступили и отпустили хана обратно в Москву. 16 октября 1551 г. Дервиш-Али прибыл в Касимов и уже на следующий день был отпущен в Москву504.
По прибытии Дервиш-Али незамедлительно попросил великого князя сделать его астраханским ханом, «чтобы его государь пожаловал, учинил его на Астрахани»505. Вместо этого Иван IѴ и его бояре решили «устроити» его в Звенигороде506. Он получил его в январе 1552 г.507, а отправился туда в марте 1552 г. Он управлял им на протяжении 1552—1554 гг. (видимо, до приглашения в Астрахань как последний хан)508[134]. Согласно письму Исмаила от весны 1552 г., сын Дервиша-Али вскоре присоединился к своему отцу. Через год после падения Казани Исмаил недоумевал, почему Иван держит Дервиша-Али в Звенигороде и не отпускает его ни в Ногайскую Орду, ни снаряжает рать на Астрахань.
Дервиша-Али держали в Звенигороде как возможного ногайско-московского претендента на ханский трон в Астрахани (Дервиш-Али планировался как хан от Москвы, от ногаев планировался мангытский беклербек). Позже Дервиш-Али вторично занял астраханский трон при поддержке московских войск и правил там на протяжении 1554—1556 гг.
Однако вскоре ободренные своим успехом на казанском направлении московские официальные лица решили поступить так же и с Астраханским юртом. В 1556 г. они снарядили новую экспедицию, которая вынудила правящего хана Дервиша-Али бежать (в Азов), и установили в городе прямое правление московского воеводы. Дервиш-Али более уже никогда не возвращался ни в Московское государство, ни к ногаям. После Азова он оказался в Мекке509, а далее его следы теряются510[135].
Падение двух татарских юртов — Казани и Астрахани — разрезало историю позднезолотоордынских связей на две части. Еще до этого происходило постепенное изменение ракурса этих отношений.
Первой точкой отсчета этих изменений можно считать 1530-е гг. В это время в Касимовском ханстве происходит внедрение «параллельной», подчиняющейся Москве администрации (наряду с властными структурами хана). Вторая точка изменений — само взятие татарских юртов в 1552—1556 гг. Третья — 1567 г. — назначение властью и волей Москвы хана в Касимове (об этом будет сказано ниже). Поэтому неудивительно, что после взятия Казани и Астрахани поток Джучидов в Московское государство не уменьшился. Теперь Джучиды стали воспринимать Московское царство не как место, где можно переждать «истому», но как место постоянной дислокации, более удобное в сравнении с родиной. Вероятно, самые проницательные из них почувствовали, что векторы развития Степи изменились безвозвратно, и двинулись на территорию бывшего «русского улуса» в поисках лучшей доли.
В первое десятилетие после взятия Казани и Астрахани четыре Чингисида — Кайбула, Тохтамыш, Бек-Булат (Бик-Булат) и Ибак — прибыли в Московское государство. Несмотря на то что сыновья двоих из них в итоге приняли христианство, сами они до конца жизни оставались мусульманами. В отличие от ханов Касимова, они не стали правителями собственных постоянных владений. Однако они были приняты в Москве с почетом, им были выделены юрты для содержания, и их положение в московской армии было престижным и важным по значению.
Первый из списка — Кайбулла (Абдаллах бин Аккубек бин Муртаза), правнук Ахмеда, последнего хана Золотой Орды. Кайбулла прибыл из Астрахани в мае 1552 г., где его отец, Аккубек бин Муртаза, недолго правил в 1532—1533 гг. и 1545—1546 гг. Когда Кайбулла прибыл в Москву в мае 1552 г., в Астрахани правил его кузен Ямгурчи бин Бирдибек. Иван IѴ, провозглашавший дружественные отношения с Аккубеком, принял Кайбуллу с почетом и наградил его городом Юрьев-Польский с причитающимися доходами511 (в июле 1553 г. он уже владел им — Абдаллах бин Аккубек прибыл в Коломну, для защиты от нападения крымского хана, из Юрьева)512. В мае 1552 г. Абдаллах бин Аккубек женился (или его поженили) на племяннице Шах-Али, дочери бывшего казанского хана Джан-Али513. Умер Кайбулла в 1570 г., похоронен в Касимове в текие Шах-Али.
У Кайбуллы было пять сыновей, известных по источникам: Будали (1558—1583 гг.), Мустафа-Али (в дальнейшем касимовский хан), Арслан-Али, Саин-Булат и Муртаза-Али (Михаил Кайбуллович, будущий глава Земской Боярской думы). Только последний, Муртаза-Али, принял христианство (в 1570 г.). После крещения он стал Михаилом Кайбулловичем. Умер около 1575 г.514 Он также получил во владение земли от московского царя. В 1570 г. он владел Юрьевым-Польским, который до этого принадлежал его отцу. Возможно, параллельно он владел и Звенигородом — В. В. Вельяминов-Зернов писал, что он «в продолжение своей жизни держал Звенигород»515[136]. В 1572 г. он обозначен как получатель Звенигорода516, который до этого был владением Симеона Касаевича. Четверо других сыновей Кайбуллы остались мусульманами. Один из них, Мустафа-Али, в дальнейшем стал ханом Касимова (к 1584 или 1585 г.).
Последний из перечисленных выше султанов — Ибак (Ибрагим). Возможно, он был братом Кайбуллы. Он прибыл в Московское государство в конце 1558 г.517, также был принят с почетом, обеспечен источниками существования и позже одарен Сурожиком (в 1570 г.)518.
Как представляется мне, выезжающие из Астрахани Джучиды по большому счету владели только статусом и харизмой. Это были их основные плюсы. Фактически же, в сфере Realpolitik, они были марионетками в руках военных доминантов Астраханского ханства ногаев и черкесов, выполняя роль своеобразной формальной «надстройки» к их кочевой мощи. Как с самостоятельными политическими персонами с ними не считались, и они прекрасно знали это. Поэтому они были вынуждены подстраиваться под более влиятельные политические силы (в т. ч. и Москву) и принимать, за неимением лучшего, их предложения (например, «внутренние» юрты в Московском государстве), хотя по своей сути эти лица и не были оседлыми (степная зона вокруг Астрахани не способствовала этому).
Статусных выходцев из Казани, Большой Орды времен ее упадка, эмигрантов из Астрахани связывает то, что они представляли слабые в военном отношении государства, которые объективно были не в состоянии воздействовать на доминирующие векторы позднезолотоордынской политики. Таковы были реалии того мира — кто владел военной силой, тот владел всем. Харизма в степном представлении была «прикреплена» к военной мощи; иногда, слегка от-сроченно, она шлейфом тянулась за уже несуществующей силой. Однако это продолжалось не вечно.
Ни Казань, ни Большая Орда периода 1500—1502 гг., ни Астрахань не могли говорить с Москвой с позиции силы. Поэтому выезжающие из этих политий персоны охотно принимали то, чем «привечала» их Москва — московские «внутренние юрты», города, которые периодически выдавались татарским знатным лицам в управление. Именно в отношениях с этими политическими образованиями Москва, на мой взгляд, оттачивала свой новообразованный институт как средство воздействия на татарский мир. В дальнейшем военная и политическая мощь Москвы возрастет настолько, что она сочтет возможным превращать целые государства в разменные монеты своей внешней политики.
Термин «служба» в отношениях с Джучидами
Одновременно с установлением прямого воеводского правления в поволжских ханствах и претензиями на царский титул московского правителя, в его взаимоотношениях с Джучидами происходили все большие изменения. Начиная уже с Касима и Якуба, то есть с середины XѴ в., московские летописи говорят о Джучидах в Московском государстве как о «служащих» великому князю. Дипломатические документы, напротив, вплоть до 1530-х гг. настойчиво избегают терминов «служить» и «служба», характеризуя отношения между Джучидами-эмигрантами и великими князьями519[137].
Фразы, характеризующие действия великого князя по отношению к прибывающим в Московское государство Джучидам, следующие: «взяти к себе», «дати опочив в своей земле», «истому подняти». При этом на сотнях страницах дипломатических документов рассматриваемого периода нигде не встречается исходящее от великого князя приглашение «служить» приезжающему Джучиду; ни разу не встречается и просьба Джучида «принять его на службу» к великому князю.
При этом по отношению к другим членам средневекового социума глагол «служить» охотно употребляется — к примеру, приглашая на Русь таманского князя из Конарио — Захарию Гуил Гурсиса (Гуйгериса) («Захарья») — великий князь прямо зовет его «служить»: «а похочешь нам служити, и мы тебя жаловати хотим»520. Также термин «служба» употреблялся по отношению к не-чингисидским татарским родам: в посольстве от великого князя Василия III в Крым от 1515 г. будущему представителю «московской партии» в Крыму мирзе (в дальнейшем князю) Аппаку предлагалось «служить» Василию521.
