Записки неинтересного человека (часть 1)

Ну, да они сидели в разных условиях — Берг и Сорин в "нормальном" лагере, а Солженицын работал в "шарашке".

Вернемся к Бергу. Аксель Иванович был невысокого роста мужчина, седой, с огромной лысиной в полголовы и с маленькими острыми глазами, сидевшими глубоко в глазницах. Говорил он четко, громко и размеренно, будто давал указание шеренге солдат.

Он уже тогда был в "солидном" возрасте, но энергия из него, как говорится, просто била фонтаном.

На его 70-летие Сорин устроил для своего любимого ментора небольшой банкетик в Кабинете надежности при Политехническом музее Москвы. Собрался узкий круг сотрудников отдела Сорина, которых Аксель Иванович всех знал по именам, и несколько гостей "со стороны". Из остальных помню только известного летчика-испытателя Марка Галлая.

* * *

Под конец жизни Аксель Иванович был Председателем Совета по кибернетике, который размещался в ВЦ АН СССР. Помню однажды во время "тараканьих бегов" в Академии Наук, в коих я раза четыре безуспешно участвовал, я пришел к нему на прием с просьбой написать мне поддержку. Мы не виделись с ним к тому времени уже порядка 10 лет. Я вошел и начал:

— Аксель Иванович, вы меня, конечно забыли...

— Почему же забыл, молодой человек, — оборвал тот, — вы работали у Сорина... Вот только волос у вас было тогда существенно больше!

Насчет поддержки он сказал, что согласен, только мне нужно подготовить для него черновичок, он его подредактирует, а секретарша отпечатает. Так у меня в "академическом деле" оказался отзыв академика Берга...

Интересные эпизоды

Ушаков против Ушакова

Получил я приглашение на семинар от Юрия Николаевича Руденко, директора Сибирского энергетического института. Мало того, что сам семинар на интересную тему, так он еще и проходит на Байкале! Позвонив в Иркутск, я спросил про погоду, про форму одежды. Первая — отличная, вторая — произвольная... Так и решил: лечу с рюкзаком, в ковбойке и джинсах, на всякий случай — свитерок (ведь хоть и лето, но все же Сибирь, что ни говори!).

Прилетел. Схожу с самолета. Подходит ко мне милиционер.

— Ваши документики!

Ну, не спеша снял рюкзак, порылся в нем, достал паспорт.

— По какому делу пожаловали в Иркутск?

— Да вот еду на семинар... — А сам чувствую, что переборщил слегка с одежкой... Можно было бы и пиджачок нацепить — вон приличную же публику не шмонают!

— А к кому ехать изволите?

— К товарищу своему... Он директор Института Энергетики... — Смотрю, вот-вот с родных милицейских уст сорвется знакомое: "Тамбовский волк тебе товарищ!"

И тут вдруг из вечной аэропортовской толчеи неожиданно возникает Юрий Николаевич собственной персоной! Он подходит ко мне, окруженному милиционерами, выясняет, что случилось, показывает свое академическое удостоверение и берет меня "на поруки". Я спрашиваю (но очень-очень миролюбиво — ведь власти не любят качающих права):

— А в чем, собственно, дело-то?

— Да вот убёг тут уголовничек один, рецидивист. По описанию шибко на вас смахивает...

Повеселились мы потом с Руденко!

Поужинали у него дома, чем Бог послал. (А посылал он тогда в Сибири не густо: что-то не любил старик этого прекрасного края... А вот тем, что шло помимо Бога, через обком партии, тем Руденко принципиально не пользовался, чем вызывал прямо-таки гнев власть предержащих, но одновременно и уважение сослуживцев.)

Поехали в Листвянку, порт у истока Ангары из Байкала, а оттуда на институтском "Титанике" на остров Ольхон. Там уже был разбит палаточный лагерь, и "конференц-зал" — тент, под которым должны были размещаться, прячась от жаркого летнего сибирского солнца, участники семинара.

На следующее утро, на первом же заседании, произошел смешной эпизод. Конечно, главной фигурой этого эпизода был Юрий Николаевич. Выступал один "начинающий быть известным" специалистом в области надежности человек, назовем его Крупнов Валентин Иванович. Так вот, сообщает он нам о расчете резервированных трубопроводных систем. Понесло его немного "не в ту степь". Закончил. Стоит чуть ли не в смокинге, подвязан "галстухом". Млеет от жары, но горд. Вопросы. Ответы. Я замечаю ему:

— А вот та формула у вас неверна...

— Как не верна? Эта формула взята из Справочника по надежности самого Ушакова!

— Ну, и у Ушакова бывают ошибки... Эта-то формула, правда, верна, но применена она не по делу...

— Да что вы! Я уже три года занимаюсь надежностью! Уж извольте таких замечаний мне не делать!

В этот самый момент Руденко, пряча, как всегда, улыбку в усах (которых у него отродясь не бывало), говорит:

— Успокойтесь, Валентин Иванович... Вы можете обсудить этот вопрос в рабочем порядке с профессором Ушаковым... И указывает при этом на меня.

Зал (если так можно назвать пространство под навесом), грохнул от смеха. Но Крупнов был молодец — заржал и сам.

Вот так Юрий Николаевич свел на нет ситуацию, которая могла дойти до "интеллектуального мордобоя"... Вообще нужно сказать, что уметь быть серьезным председателем и внезапно находить эффектные и в то же время эффективные юмористические ходы было отличительным его свойством. При этом он все делал так, что человеческое достоинство ни одной из сторон никогда не было затронуто.

Сын Бруно

У вас, конечно, возник образ Джордано Бруно. Нет, речь пойдет о другом человеке. Тем более, что исторически я бы не смог повидаться с сыном Бруно, поскольку нас разделяет по меньшей мере лет 350. Да и сына у того Бруно не было.

Ездили мы как-то с друзьями в мае месяце кататься на горных лыжах в Кировск, на Хибины. Трудно сказать, что заставляет нормальных вроде бы людей летом ездить черти-куда на север кататься на лыжах, а зимой — ездить в Сочи или Гагры, чтобы окунуться в не очень-то гостеприимное море. Впрочем, списываю все это на русский характер: у нас ведь принято гланды вырезать через — пардон! — жопу.

Жили мы в какой-то пропахшей гнилым мясом (буквально, мертвечиной!) гостинице. Днем и ночью по стенам и столам деловито сновали огромнейшие породистые тараканы. И откуда такие? Жрать-то практически было нечего.

Жили мы по-студенчески, то ли по четверо, то ли по шестеро в одном номере. (Гостиница и снаружи и изнутри была похожа на солдатскую казарму.) Днем мы катались до изнеможения на лыжах, а по вечерам пили бесконечный чай, буквально зажав ноздри из-за мерзкого гостиничного амбре. Гулять по вечерам было противно: городок невзрачный, угрюмый, грязный. Погода — особенно вечером — премерзкая.

Я и поехал-то просто за компанию со старыми друзьями. За два месяца до того у меня была блокада мениска и я все еще носил гипсовый лубок. Лубок держал ногу в полусогнутом состоянии, так что спускаться с горы было даже удобно. Подниматься на бугельном подъемнике "на полусогнутых" также удобно. Плохо было только ехать от гостиницы до горы: коньковым шагом не пойдешь, приходилось ехать "на руках", отталкиваясь палками. Зато вечером, когда разуешься и отмотаешь лубок — какой кайф!

Так вот, по вечерам сидели мы, попивали чаи да вели неспешные беседы о бренности бытия вообще и нашего, в частности. Во время одного из разговоров, я процитировал кусочек из "Человек меняет кожу" Бруно Ясенского: "Не бойся врага — враг может только убить, не бойся друга — друг может только предать, бойся безразличного, который своим молчанием делает возможным свершение и того и другого".

Как только я процитировал Ясенского, невзрачный, немного одутловатый человек моего возраста (как выяснилось при дальнейшем разговоре, он был 36-го года), поправил меня и процитировал правильно: "Не бойся врага, самое большее он тебя убьет. Не бойся друга, самое большее он тебя предаст. Бойся равнодушных, они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия совершаются все убийства и предательства в мире". Я его спросил:

— Вы тоже любите Бруно Ясенского?

— Да. Я его сын.

К сожалению, я позабыл его имя — старческий склероз у меня с детства. Кажется, Андрей, но не уверен.

Мы разговорились, и он мне много про себя рассказал. Отца его расстреляли в 38-м. Мать его, боясь за судьбу малыша, отвезла его к родственникам, кажется в Белоруссию, где он был усыновлен, чуть ли не собственной бабушкой, ему сменили фамилию. Вскоре пропала и жена Бруно, оказавшись в числе "врагов народа" по семейной линии: если муж враг народа, то его жена не может не быть врагом...

Только после реабилитации, где-то в хрущевские времена, мой новый знакомый вернул себе свою фамилию и свое отчество. Потом вступил в партию и был верным ленинцем, ненавидевшим Сталина. Как я потом узнал от наших общих знакомых, он довольно рано умер, кажется, от инфаркта.

Я встречался с потомками сталинских жертв и до этого. У нас на курсе учился Юра — хороший парень, с которым мы дружили. Он пришел к нам только на втором курсе, когда после смерти Сталина детям репрессированных было разрешено учиться в "закрытых" институтах. Отца Юры, кажется, главного инженера ЗИСа, послали почти на год на стажировку на завод Форда в США. Когда он вернулся, полный сил и желания отдать Родине все, что он получил в Америке, то вдруг оказался врагом народа и американским шпионом...

Потом, когда я работал у Я.М. Сорина, в моей группе работала дочь Иосифа Косиора, того, который даже во время расстрела кричал: "Да здравствует товарищ Сталин!" Не помню, кто писал в своих воспоминаниях, что когда об этом донесли Сталину, он грязно выругался в адрес Косиора.

Вот так постепенно каждый из нас, даже тот, кого напрямую не коснулись ужасы ягодщины-ежовщины-бериевщины, узнавал об ужасах тех времен...

Виноват ли во всем этом Сталин? Виноват, конечно! Но нельзя забывать, что сам Сталин был всего лишь неизбежным порождением той системы.

Студенты-аспиранты

Христаускас, однофамилец Христаускаса

Уж очень фамилия звучная — ее обладатель прямо-таки просится на крест... К несчастью, с этой фамилией так и было. Но об этом чуть позже.

Однажды на семинаре Руденко ко мне подошел робкий и стеснительный паренек и попросился ко мне в аспиранты. Он нашел аспирантуру в Каунасе в Политехе, который заканчивал, и ему был нужен руководитель. Я никогда никому не отказывал, но всегда говорил, что выступаю не более чем в роли садовника: зернышко, которое я посадил, должно расти самостоятельно, а мои функции — поливать да ненужные веточки состригать.

Очередной семинар проходил в Паланге. Я опять встретился с Чесловом Христаускасом — тем самым претендентом в аспиранты. Спрашиваю, как дела, почему от него ни слуха, ни духа, а он мне отвечает, что ему ... не дают характеристику в НИИ, где он работал! Я спросил почему, и он рассказал мне такую историю.

Когда Красная Армия освободила Литву, началась, как известно, охота за ведьмами. В Каунасе в списке коллаборационистов числился некто Христаускас. В городе и его ближайших окрестностях выловили трех мужчин по фамилии Христаускас и, не разбираясь, всех сослали в Сибирь на поселение. Одним из "лже-коллаборационистов" оказался будущий отец Чеслова, тогда 17-летний паренек. В долгом и нелегком пути в Сибирь паренек сильно заболел, привезли его на место в беспамятстве. Одна молодая 30-летняя женщина сжалилась, взяла его, отходила, потом отогрела, а потом... Сами понимаете, у женщин чувство жалости, а у мужчин чувство благодарности часто перерастают в чувство любви... Родился мальчик, назвали Чеслов...

Потом наступила реабилитация невиновных... (Ох, добра советская власть!) Отца Чеслова не просто реабилитировали, даже официально признали факт незаконного ареста и ссылки невиновного человека. К моменту освобождения тот уже был знатный передовик производства, почти полный кавалер ордена Трудовой Славы (одного не хватало). Приезжают Христаускасы с гордостью в родной Каунас. Отец никак не может найти работы — бывший репрессированный, дыма без огня не бывает, а то, что амнистировали, так это... Одним словом, отец не выдержал, махнул рукой на свою первозданную "историческую" родину и без долгих сборов маханул на свою "приемную" родину — в Сибирь, которая пригрела его своими холодам и накормила своими голодами.

Мать с сыном остались в Каунасе, постепенно прижились. Родители развелись. У обоих образовались новые семьи. Мальчик дорос до аспирантуры...

— Так почему же все-таки вам не дали характеристику?

— Ну, я же сын репрессированного...

— Но ведь вашего отца даже не просто реабилитировали, но признали ошибочным сам факт ареста и ссылки!

— . . .

И действительно, что он мог мне ответить?

Тут уж мне попала, как говорится, вожжа под хвост. Приехали мы после семинара из Паланги в Каунас, и я попросил Чеслова проводить меня к директору НИИ, в котором он работал. Пришел прямо к директору, поздоровался, представился по всей форме. Директор был русский. Я возмущенно рассказал ему историю Чеслова, он ответил, что не в курсе дела и позвал секретаря парткома. Пришел чистопородный литовец. Я, конечно, спустил на него всех собак от немецких овчарок до сибирских лаек. Я еще раз рассказал историю Чеслова и его семьи и спросил, неужели у него, как у того, кто представляет ум, честь и что-то там еще, да к тому же еще и литовца, не шевельнулось чувства сострадания к человеку, который ни в чем не виноват, никакой он не сын репрессированного, да если бы и так — сын за отца не отвечает. И, как в таких случаях и подобает, спросил под конец, не нужно ли мне обратиться в вышестоящий партийный орган в поисках правды?

Директор уверил меня, что инцидент исчерпан, и что положительная характеристика будет Чеслову выдана. Так оно и было. Чеслов звезд с неба не хватал, но сделал вполне приличную диссертацию и успешно защитился.

Вот такая уж фамилия — Христаускас: один-то, может, и заслуживал какой-то кары (при условии, что не был оговорен кем-нибудь) Второй пострадал только из-за совпавшей фамилии, ну а третий и вовсе был всего только сыном второго, за что и пострадал совершенно несправедливо.

Оказывается, быть порядочным — это заслуга

У меня бы аспирант в Армении, которого звали Араик. Очень толковый парень, сделавший отличную диссертацию. Познакомились мы с ним на конференции по теории массового обслуживания, проходившей в Цахкадзоре на территории Олимпийской базы.

Перед началом конференции, когда никто ни с кем еще и знаком не был, сговорились пойти в крытый зал поиграть в футбол. Я как очкарик, играю обычно не в самых ответственных местах: головой бить не могу, когда толкают тоже плохо — очки трясутся на носу. В команде, за которую я выступал, играл и очень подвижный с хорошей техникой молодой армянский юноша. Но он не только хорошо играл сам, он еще успевал и других поругивать. Особенно доставалось мне, хотя я и старался во всю. Это и был Араик. Играючи в одной команде, мы, конечно, стали на "ты".

Это ж только, наверное, в московском "Динамо" в команде к Яшину обращались на "вы" и звали по имени отчеству. Но сознайтесь, на футбольном поле звучит как-то глуповато: "Лев Иваныч! Лев Иваныч! Пасните, пожалуйста мяч мне!" Но там был диапазон от 18 до сорока лет, можно их и понять.