La Vicomtesse .3. Божьим словом, стилетом и пистолетом

Осенью 1654 года все важные семьи Бордо, покинувшие город во времена Фронды и испанской оккупации, вернулись в город и занимались восстановлением своих дел — торговых, мануфактурных, банковских и всех остальных, самых разнообразных. Я восстановила все деловые связи с купцами и торговцами в Бордо, которые были у меня до войны, и завела несколько новых. Ведь чем больше таких связей, тем лучше — нельзя складывать все яйца в одну корзину. Первыми восстановила свои дела в Бордо семья де Понтак, но им было проще всего — они и уезжали недалеко, в мой Монфланкен, и их доверенные люди оставались в городе.

Меня угнетает и возмущает запутанность и противоречивость французских законов. Дворянам, без риска потери дворянского звания, дозволяется лично владеть только металлургическими и оружейными, стекольными и бумажными мануфактурами. Нам так же дозволяется владеть кораблями и заниматься оптовой морской торговлей. Дозволяется в своем шато заниматься химией и алхимией, но только для своего развлечения. А владеть пороховой или парфюмерной мануфактурой, в коих вся эта химия и применяется, запрещено, за нарушение следует дерожанс (фр. dérogeance) — немедленное лишение дворянского звания. Так что мне с Франсуа в парфюмерном деле приходится действовать через управляющих, держа их в 'золотой клетке'.

Далее, налоги, особенно талья. У нас, на юге, талья выплачивается с земли, с так называемой 'крестьянской земли', даже если этот участок земли принадлежит мне, а с 'дворянской земли' талья не взимается, даже если этим участком владеет крестьянин! В земельный кадастр каждый участок был занесен многие годы и даже века тому назад, и из каких соображений земли так разделили никому не ведомо. И это еще полбеды, беда в том, что нет фиксированных и заранее известных ставок и принципов исчисления этого налога, посему налоговые интенданты назначают подлежащие к уплате суммы как им заблагорассудится. Тут невольно вспомнишь Ормэ и их более чем разумные предложения.

Вскоре вернулось в Бордо и семейство Пьера д`Ипаррагира — самого богатого банкира города. Того самого банкира, кто выписал необеспеченный вексель вместо наличных денег и убедил де Понтака подсунуть этот вексель мне. Я решила нанести визит вежливости уважаемому банкиру и урегулировать наши весьма запутанные финансовые отношения. Поначалу месье д`Ипаррагир обрадовался, увидев меня:

— Я рад снова видеть вас, дорогая госпожа виконтесса! Располагайтесь, прошу вас! — и банкир усадил меня в удобное резное кресло. — Говорят, вы любите кофе? Его нам сейчас принесут.

— Я тоже очень рада видеть вас, месье д`Ипаррагир. Но еще больше я обрадуюсь, когда мы до конца проясним один щекотливый вопрос...

— Это какой же? — недоуменно спросил месье д`Ипаррагир.

— Вот этот. — Я положила на стол, за которым мы пили кофе, тот самый вексель, полученный мною еще в апреле 1653 года.

Увидев этот документ месье д`Ипаррагир побледнел, улыбка сползла с его лица и он долго не мог сказать ни слова. Наконец он смог выдавить из себя:

— Значит, де Понтак не обманул меня, сказав, что этот злосчастный вексель остался у вас...

— Да, он не соврал. Вексель действительно остался у меня, так что вы все еще должны мне эти деньги. И не надо говорить, что у вас нет денег. Я навела справки, за время войны все мои товары, которыми вы торговали, подорожали минимум втрое. Так что вы получили роскошную прибыль, продав их втридорога.

— Да, милостивая госпожа виконтесса, вы правы, все подорожало, и даже больше чем втрое. И поначалу действительно были сумасшедшие прибыли. Но потом, потом..., сначала эти Ормэ..., а затем, и это главное, эта чертова семейка Конде! Эти испанские фрондеры, будь они не ладны и трижды прокляты, приставив мне нож к горлу ( и это вовсе не метафора!) потребовали у нас всех денег для оплаты их наемников. Пришлось отдать им всю прибыль, и не только прибыль. Тогда, в апреле, я был практически банкрот...

— Так почему вы мне сразу все это не сказали еще тогда и устроили этот идиотский спектакль с векселем? Если бы я все это знала до моей встречи с Конти, я бы кое-что сделала иначе...

— Мне..., мне... мне было крайне стыдно признаваться в своем банкротстве, кому бы то ни было, особенно даме.

— И вы решили, что я дурочка и от меня можно отделаться ничего не стоящей бумажкой? Я ведь по началу хотела убить вас за это, но одумалась — с мертвеца я не смогу взыскать ни единого лиарда. Только поэтому вы еще живы... И кстати, о семейке Конде. Сколько они вам должны? У вас сохранились их расписки или какие-либо подтверждающие документы?

— Конечно же, все бумаги сохранились! — Месье д`Ипаррагир снова обрадовался, но тут же вновь погрустнел, — Конде должны мне более шестисот тысяч ливров, а всего уважаемым людям в Бордо они должны более миллиона ливров. На все суммы, которые они должны мне я сохранил все их долговые обязательства. Но как их взыскать я ума не приложу... Его Величество помиловал этих мерзавцев, так что сейчас все их мерзости времен Фронды как бы забыты и прощены.

— Вы ошибаетесь, дорогой месье д`Ипаррагир! Я ничего не забываю! И у меня и моей семьи есть личный счет к Конде, особенно к их сестрице де Лонгвиль! Совместными усилиями мы можем заставить Конде заплатить за все, и заплатить сполна и с процентами, так сказать! Месье д`Ипаррагир снова надолго погрузился в молчание, и я не торопила его, рассчитывая что он примет верное решение. И я не ошиблась.

— Дорогая госпожа виконтесса, сейчас дела налаживаются, текущая прибыль стабильно возрастает. И из этой прибыли я смогу выплатить вам всю сумму, упоминаемую в этом злосчастном векселе, плюс проценты за это время, в четыре платежа, каждый по тридцать пять тысяч ливров, в марте, июне, сентябре и декабре следующего года.

— Хорошо, берите перо, бумагу и чернила, и напишите соглашение об этом. И готовьте все долговые бумаги семейки Конде, я ими займусь! А ежели они не захотят платить, мой брат выполнит свое старое обещание...

— Это какое же? — недоуменно спросил месье д`Ипаррагир.

— Когда в апреле 1653 года я направлялась в мятежный еще Бордо на переговоры с Конти, мой брат поклялся, что если со мной в городе что-то случится, даже самый мелкий неприятный пустяк, он изловит всю эту семейку Конде, мужчин посадит на кол, а герцогиню де Лонгвиль продаст в самый грязный бордель Лондона. И я передала Конти это пожелание моего брата.

— Однако! — месье д`Ипаррагир рассмеялся, а закончив хохотать, сказал спокойно — Сегодня, зная как вы и ваша семья воевали с испанцами, я ни секунды не сомневаюсь что он так бы и поступил. Возможно, с семейкой Конде так поступить следовало с самого начала, как только они появились в моем городе. Черт, а ведь я мог бы тоже так сделать... Будь я проклят, но я не подумал... когда Конде появились в Бордо они были чрезвычайно слабы, тогда все можно было бы закончить парой пистолетных выстрелов и война бы не разгорелась.... Как же я был слеп.... Господи, как же я был слеп!...

— Не ругайте себя, мы все были слепы. Никто не мог предположить, что победитель при Рокруа, тот, кто разогнал фронду Парламента, сам станет мятежником.

5 августа 1653 года, после того как в Бордо утвердилась королевская власть, все погромщики были или разогнаны или арестованы, законный порядок был восстановлен. То утро мы с Элизой как всегда начали с наших традиционных фехтовальных экзерсисов во дворе странноприимного дома для паломников, под неодобрительные взгляды монашек. Но поскольку я сделала более чем щедрое пожертвование для этого дома и привезла муку на монастырские и церковные кухни, то монашки не посмели нам возражать. Закончив наши экзерсисы и переодевшись, я намеревалась направиться в город.

Еще во дворе, подходя к воротам странноприимного дома, я услышала злобный лай и вой бродячих собак, которых в Бордо развелось ужасно много. Посреди улицы, чуть в стороне от ворот странноприимного дома, стая бродячих собак крутилась возле большой закрытой плетеной корзины, пытаясь своими лапами и носами вытащить большую колючку акации, воткнутую в петлю на крышке этой корзины. Увидев меня, доставшую пистолет, собаки заскулили и отошли на несколько ярдов в сторону, но остановились в пол оборота, словно не решив еще, что им делать дальше — напасть на меня или убежать, поджав хвосты. Я наклонилась над этой корзинкой, выдернула колючку и открыла крышку, стараясь одновременно не упускать собак из виду. В нос мне ударила ужасная тошнотворная вонь, из-за которой мои внутренности скрутило спазмом. Но я удержалась. А изнутри корзины на меня взглянули две пары детских глаз. Две пары невероятно громадных детских глаз на худых, даже изможденных, бледных и ужасно грязных, но ангельских личиках, и по этим личикам ползали громадные вши. Эти два детских личика выглядывали из вороха грязного тряпья, которое возможно когда-то было одеяльцем или пеленками. Поначалу я испугалась, я решила, что эти младенцы мертвы, и кто-то нес их так хоронить, и в ужасе я захлопнула крышку. Но перед тем как крышка корзины упала, мне показалось, что губы одного младенца едва слышно прошептали 'Мама!'. Преодолевая свой страх, ужас и отвращение от вида вшей и вони, я вновь открыла крышку корзины и прикоснулась ко лбу одного из младенцев. Он был теплый, его глаза моргнули, а второй младенец чуть слышно всхлипывал, сил громко плакать у него уже не было. Я вновь закрыла крышку корзины, подхватила ее и побежала во двор странноприимного дома, побежала настолько быстро, насколько смогла с такой тяжелой ношей. Наверное, мой вид — с пистолетом в правой руке и корзиной в левой — ужаснул и Элизу и монашек, поскольку открыв ворота, они отшатнулись от меня. Вбежав во двор, я бросилась к мыльне в его дальней части, коротко приказав:

— Срочно найдите кормилицу! Принесите простыни и пеленки, если они у вас тут есть! Ну что стали как клуши? Бегом! За кормилицей!

Монашки в панике разбежались, а Элиза осталась, недоумевая от происходящего.

Я поставила корзину на землю и в считанные секунды разделась, избавившись от габита и сорочки. Отбросив одежду в сторону, я открыла корзину, достала одного младенца и избавила его от тряпок, положив его голеньким на крышку корзины, затем избавила от тряпья второго младенца. На дне корзины, кроме тряпья нашлись только две монетки — два лиарда. И больше ничего, ни записки, ни медальона, ни даже крестиков, даже самых простых, деревянных, которых обычно вырезают бедные крестьяне для себя и своих детей. Подхватив обоих младенцев на руки, я коротко скомандовала Элизе:

— Принеси мне другое платье!

Подхватив обоих малышей, я отнесла их в мыльню и положила на теплую скамью. Затем вернулась, схватила корзину с тряпьем и закинула все это в печь, на которой греют воду для мыльни. Вернувшись, я принялась отмывать младенцев. Это не очень удобно, но я справилась. Младенцы как младенцы. Мальчик и девочка, очень похожие друг на друга. Двойня. Им примерно месяца четыре от роду. Или больше, но тогда уж очень они тощие. Да, точно больше, просто они изможденные от недоедания. Элиза выполнила мой приказ, принесла мне другую одежду и закатала рукава, готовясь принять вымытых малышей. Монашки принесли простыни, и приняв из моих рук отмытых и чистых младенцев, вытерли их и запеленали. Я вымылась сама, с помощью Элизы я проверила свою прическу — слава Богу, я не подцепила вшей, затем тоже вытерлась простынею принесенной монашками, и оделась.

— Ваша милость, ваш габит не требуется жечь, он чистый, но мы его еще прокипятим, так что вшей в нем не будет. Я уже бросила его в чан для кипячения. Кормилицу скоро приведут, вы не волнуйтесь. И детишки эти у нас не первые. К нам на порог младенцев нередко подбрасывают, так что мы к этому привыкли и знаем что делать. Но вот таких как эти, столь запущенных и грязных я за всю жизнь не видела, хотя брошенных младенцев повидала больше, чем бы мне того хотелось. И что бы бродячие псы над брошенными младенцами выли, такого тоже еще не было. Но вы все правильно сделали, что их подобрали и вымыли.

Тем временем монашки привели кормилицу — женщину лет двадцати пяти, некогда статную, а сейчас изрядно исхудавшую, уж очень ее платье было просторным.

— У тебя действительно есть молоко? — я усомнилась, — Двух младенцев накормишь?

— Да, ваша милость, накормлю, не сомневайтесь.

Малыши жадно присосались к ее грудям, и хотя они ели не долго, их личики перестали быть бледно-серыми, слегка порозовели, и малыши быстро уснули.

Оправив свое платье, кормилица сказала:

— Мне бы и самой поесть, ваша милость, тогда и молока больше будет. А то ведь уже пару дней и маковой росинки не было.

— Накормить! Живо! — скомандовала я монашкам, — Все что есть, хлеб, хамон, сыр, овощи, масло, яйца, немного вина тоже ей не помешает. Все что я привезла!

— Сейчас, сейчас, ваша милость! — засуетились монашки, — Только вам бы в трапезную пройти. А с малышами что прикажете сделать?

— Пока уложите их в моей комнате.

Кормилица ела жадно. Они и понятно, в Бордо бедняки давно голодают. Она попыталась спрятать в свой фартук половину каравая и кусок сыра. Я это заметила и спросила:

— Тебя как зовут? Хлеб детям берешь? Муж есть?

— Меня зовут Жо, Жозефин. Да, я хлеб беру детям. Трое их у меня, мал мала меньше, голодные они. А хлеба в Бордо сейчас ни за какие деньги не купишь, да нет у меня больше денег. Младшая доченька в январе родилась. А муж... Даже не знаю. Моряк он у меня. Пропал еще перед Рождеством...

— Понятно. Грамоту разумеешь?

— Да, ваша милость, разумею, и читать и писать умею.

— Тогда вот что, как поешь, или домой, забирай детей и приходи с ними сюда. Дом запри, а в доме оставь мужу записку 'Поступила в услужение к баронессе де Монфланкен. Дети со мной в ее поместье'. Мое поместье не так уж и далеко от Бордо. Завтра или послезавтра я возвращаюсь к себе и заберу с собой и этих малышей и тебя с твоими детьми. Когда твой муж вернется, а поскольку война закончилась, то все кто жив, раньше или позже вернуться домой, он прочитает ее и тебя найдет. Будешь у меня служить, и детей твоих пристрою. А теперь держи!

Я положила на стол перед Жо кошель с деньгами, который всегда беру для мелких расходов, в нем оставалось еще почти пятьдесят ливров серебром и немного медью.

— Хорошо ваша милость, я все сделаю, вы не пожалеете. Тут в трапезную вошла еще одна монашка и доложила:

— Ваша милость, госпожа виконтесса, мы поставили в вашей комнате еще одну кровать и уложили на ней малышей. Они пока спят, но думаю, что скоро проснутся, и вновь будут хотеть есть.

— Виконтесса? Какая? Неужели та самая виконтесса, что привезла хлеб и выгнала проклятых испанцев? Это вы, ваша милость?

И видя кивающих монашек, окружающих нас, кормилица сначала подскочила, а затем рухнула на колени, и плача попробовала поцеловать край моего платья.

— Мы все молимся за вас, вы наша спасительница! Я ведь и не чаяла вас встретить, я только слышала о вас в городе...

— Но..., Жозефин, не надо, встань и поторопись сбегать за детьми, приводи их сюда, тут их нормально накормишь. Торопись, малыши тоже скоро захотят есть.