Prezident L

Он обернулся и назидательно поднял палец.

— Совершенно верно, товарищ президент, — воодушевленно поддержал его старый генерал. — Я сам помню, получали сколько — сто рублей, сто двадцать, в коммуналках-общагах жили, а служить Родине хотели в тысячу раз больше чем нынешние — с квартирами, машинами, льготами... Сейчас погоны получил, и сразу рыскают, где бы урвать, где потеплее...

— Это всё непонимание нашего белорусского общества, — перебил его старый президент. — Нашего белорусского пути развития. Нет у нас места таким, которые ставят себя выше государства. Свои и интересы двигают вперед моих... Я про себя говорю не просто так, будем откровенны, я знаю государство как никто. Оно во мне сидит и ноет... Я вот часто думаю, почему рухнул Советский союз? Почему погиб кубинский социализм, корейский коммунизм, джамахерия и исламская революция? Это же были сильные системы, основанные на глубинных чаяниях народов! Национальных идеалах и традициях, любви к своим лидерам и сильных идеологиях! Почему? Что их погубило? Запад? Нет... Запад бессилен, если ему не помогает внутренний враг... А что такое главный внутренний враг?

— Оппозиция? — предположил Никита.

— Нет, — озорно усмехнулся старый президент.

— Экономические кризисы? — спросил генерал.

— И ты не угадал, мой безглазый друг, — ответил ему президент и, не дождавшись других версий, дал правильный ответ сам. — Богатство и культура. С чего начал Ленин и Сталин, когда создавали своё детище: они сделали всех нищими и уничтожили старый культурный слой... Неужели кто-то думал, что эти писаки: Блок, Гумилев, кто там, евреи эти, Мейерхольд, Михоэлс были опасны настолько, чтобы их нужно было расстрелять? Каждый по отдельности — они ничто... Трусливые интеллигентишки, крючкотворы, соплежуи, дрожащие от взгляда любого участкового. Но все вместе они создавали тлетворную среду, разъедающую основы веры, основы государства... И их уничтожили. А второй враг это достаток. Потому что богатея, человек становится эгоистом. Им уже не покомандуешь. В нем появляется идиотский гонор. Ты ему предлагаешь место и работу, а он откажется, — ему есть на что жить, видите ли, есть что есть, зарплата наша его уже не устраивает... Можно держать его страхом или алчностью, но в душе он не будет тебя любить, он всегда будет тебя презирать и ненавидеть... Поэтому и Кастро, и Ким, и Мао, и Пол Пот и великий Ленин начинали с этого: срезать культурный слой нахрен, как мы срезали радиоактивные слои гомельской земли, выбить из-под него почву, уничтожить символы... И не давать богатеть. Только тогда можно добиться, чтобы общество было собрано в кулак... И всё работало как единый механизм. Тогда можно строить, строить, строить: заводы, фабрики, культивировать поля, делать рывки в будущее, преображать города... Не может общественный этот цемент схватиться, пока там эти пузырьки, эта шелуха, эта грязь, шлак... А мы, вертикаль, должны быть той стальной арматурой, вокруг которой он схватиться. И когда всё затвердеет, это уже не могут разрушить ни Западные бури, ни восточные сели...

Он засмеялся и посмотрел на генерала.

— Ты видишь это здание, генерал. Оно прекрасно. Чтобы его увидеть не надо глаз... А хочешь, возьми мои глаза... Я дорогу знаю настолько, что могу вести народ без них...

— Так значит, дело в вере, — сказал генерал.

— Я знаю, бога нет, — ответил старый президент. — Я понял это, когда стоял со свечкой на Рождество или на Пасху, и наблюдал, как попы бормочут свои молитвы... Я чувствовал: над ними — пустота. Ничего там нет... А если и есть, им на нас наплевать. Но вера, да, без веры — никуда... И всё, что эту веру в президента, в государство подрывает, должно быть уничтожено!

Никита первым почувствовал неладное. Пока старый президент рассуждал об ответственности народа перед своим правителем, о служении бизнеса перед бюджетом, о том, что власть — это императивная обязанность людей подчиняться своим руководителям, и всякий, кто им не подчиняется — урод и преступник, а старый генерал слушал это, как религиозный фанатик проповедь патриарха — обстановка вокруг изменилась. Никита прислушался, достал пистолет и обернулся: в снежном мареве на сером горизонте появились черные точки. Полковник сразу понял, что это солдаты — слишком правильно они шли в цепи.

— Проблема, — сказал Никита. Охранник оглянулся. Это был добрый и верный парень лет двадцати пяти. Всю свою жизнь он провел в казарме: сначала с отцом, затем в суворовском, затем в пограничных войсках, потом во внутренних, в ОМОНе и, наконец, с службе безопасности президента. Он разучился думать и слепо подчинялся любому приказу начальства. Он научился не слушать и не слышать то, что говорят начальники, зато чутко реагировал на любой знак опасности. И даже здесь, в пустом зимнем поле он был одет в строгий костюм, из уха выходила пружинка наушника, в которую, правда, последние недели уже никто не говорил, а в руке он традиционно держал дипломат, в который был встроен скорострельный ручной пулемет.

Охранник присмотрелся и снял пулемет с предохранителя. Он реально был готов "покосить" кучу народа при малейшей опасности для "объекта". Палец лег на кнопку... Никита тоже поднял пистолет.

Но в гуле ветра до них донесся чей-то крик.

— Остановитесь! Мы от вашего сына...

Президент обернулся и посмотрел на преследователей.

— Сына? Которого из них? Георгия? Романа? Нет, я к ним в руки не хочу, — прошептал старик.

— Дайте мне в руки бомбу, я подорву их вместе с собой, — завопил бывший председатель КГБ, пытаясь хотя бы в конце оказаться полезным президенту.

Но старый президент не стал давать никаких распоряжений на этот счет, а неожиданно повернулся и в паническом страхе бросился наутек. Он бежал по пахоте, взметая сапогами комья пропитанного калием чернозема... Страх придал ему силы, и он, словно сорок лет назад на хоккейном льду, несся вперед, как метеор... Он падал, оставляя на снегу и черни отпечатки рук, он обжигался вдохами ледяного воздуха, он оборачивался, и видел в тумане людей, бегущих за ним... Старик не мог разобрать их слов и криков, но чувствовал себя зверем, которого гонят, улюлюкая и пугая, охотники. Они гонят его, как зайца. Они издеваются над ним...

— Не хочу в тюрьму, не хочу в тюрьму, — сипел на выдохах первый президент, который сам отправил на нары, кажется, тысячи человек за свою жизнь. — Не хочу... Не надо... Не хочу... Покоя... Оставьте меня в покое...

Он выл, слова жевались в месиво, старик брызгал слюнями, в которых появился отчетливый металлический привкус крови.

Старик попытался сделать последний рывок, но оступился на меже, и кубарем покатился в ров, который разделял два поля. Перекулившись через дно, старик с размаху ударился головой об ржавую борону, брошенную тут нерадивым трактористом. Фарфоровые зубы, которые ставили ему лучшие стоматологи Европы, разлетелись в стороны, рот наполнился грязью и кровью, а последнее, что увидел он в перевернутом ракурсе: солдаты в форме НАТО топчутся по белорусской земле... Старик взмычал, всхрипел и провалился во тьму.

25.

Старый президент не видел, как сильные солдатские руки подхватили его и понесли к городу. Он не ощутил, как его положили в машину скорой помощи. Как колонна благополучно выехала из Кобрина и направилась к Бресту. Старик не слышал разговоров про то, что спаслись они чудом, потому что в этот самый момент с другой стороны к Кобрину уже подходили танки, и задержись они там еще на несколько минут, дороги были бы перекрыты. Про то, что его пресс-секретарь в пьяном угаре отказался от эвакуации и остался бухать дальше в Кобрине.

Тьма перестала быть тьмою, а стала сначала серой, затем белесой, словно в нее добавляли и добавляли молоко. И наконец, всё вокруг стало белым. Запахло свежими полевыми цветами и бодрящим озоном. В белом мареве проступила фигура в ореоле света, и красота этой фигуры поразила старого президента. Он не мог сфокусировать на ней свой взгляд, но сердце его узнало её. Еще до того, как его мозг вернул способность думать и анализировать, он уже знал, что это самый близкий ему человек. Это Коля. Сын.

Сначала старику показалось, что перед ним сидит мальчик. Еще даже не подросток, а школьник. А в ушах зазвучал его нежный голос: "Папа, я ведь твой любимый сын, правда?".

Взгляд старого президента, наконец, обрел резкость. Он лежал в самой большой палате Брестской клинической больницы. Все другие кровати были убраны. Стояли вазы с цветами, стол с фруктами, а на стуле перед кроватью сидел Коля. Он уже больше часа ожидал, пока отец проснется.

Несколько капельниц постепенно питали старика и чистили его кровь. Медицинский компьютер следил за его дыханием, ритмом сердцебиения и кровью... Бывший президент приходил в себя.

— Я, наверное, умер. Лежу в гробу, а ты тот ангел, что пришел меня забрать, — прошептал он. Его губы с трудом ворочались, потому что местами были зашиты после падения.

— Ты меня узнаешь? — спросил сын.

— Ты тоже умер, Коля? И если нет ни бога и ни рая, то куда попадают души таких как мы? Может, мы превращаемся в картошку? Становимся клубнями, которые потом пойдут под шкварки и на стол?

— Нет, папа, мы оба живы. Ты в больнице, в Бресте. Как ты себя чувствуешь? — Коля положил свою руку, на старческую, сморщенную ладонь отца.

— Я? Кого-то еще в этом мире интересует, как я себя чувствую? Как может чувствовать себя мертвец? Или человек, лишенный всего, кроме своего собственного дряхлого, больного тела? В моей жизни больше нет никакого смысла, — сказал бывший президент. — Скажу откровенно, если бы меня кинули в могилу и засыпали землей, я бы не сопротивлялся.

— Папа, мы можем всё вернуть, — сказал сын.

Старик посмотрел на него своими маленькими, полными слез глазами. Он усмехнулся, потому что как никто понимал, что всё вернуть уже нельзя.

— Я старый дурень, — сказал он. — Мне скоро девяносто. Я выжил из ума, и был обманут всеми... Меня бросили, как будто я ветошь или тряпка... Я жалок и ничтожен. Не надо плакать, Коленька, не надо... Я не смогу больше тебе ничего дать: ни новый телефон, ни пистолетик, ни игрушку... Дитятко, ты плачешь? А боже... Я реву с тобой.

Действительно, Коля всхлипывал, и из его огромных голубых глаз катились такие же крупные слезы. Он ревел, как когда-то в Дроздах, когда папа приказывал маме уехать навсегда... Как когда ему, любимому сыну президента, не давали войти на какое-то важное совещание, а он хотел показать отцу нарисованную картинку, и он лупил кулачками няню и охранников, царапался и выл... Как во время урока английского, когда его заставляли учить слова, а он кричал, что он сын президента, и что его папа всех сгноит в тюрьме. А папа вместо того, чтобы его поддержать и всех наказать, сказал, что учительница была права... Это была трагедия для ребенка, и маленький Коля катался по полу и бился головой о стену и кричал, что когда вырастит, то отомстит отцу-предателю...

— Папа, я тебя так люблю, — прошептал Коля.

Младший сын неожиданно взял его руку и поцеловал, орошая её слезами. Сердце старика разрывалось...

В этот момент в палату зашел бывший глава администрации. Он улыбнулся, увидев, что его план пришел к логическому концу: отец и сын воссоединились. Старик посмотрел на чиновника, разбитые губы искривились, вероятно, означая улыбку, и затем он снова посмотрел на сына, потому что не мог на него насмотреться.

— Ты знаешь что, Коленька, давай я подпишу все документы, что вы задумали. Все тебе передам, во всем благословлю. А вы дадите мне один укольчик или таблетку. Я выпью сам, чтобы ни на ком не было вины, — сказал старик. — Я знаю, ты меня не любишь, как и братья. Все-таки они меня терзали без вины, а ты имеешь повод. Я тебя обидел.

— Нет, нет, отец, нет, ты лучше всех. Я тебя люблю, — зашептал сын. — Мне ничего не надо, только чтобы ты жил и правил... Ты вернись, и снова стань, кем был — великим президентом Беларуси.

— И ты простишь мне, что я правил жестко? Что разгонял бездельников и "пятую колонну"? Всех, кто бросал мне вызов, сажал в тюрьму? Давил дурацкие свободы, которые народу не нужны и только портят его дух? — спрашивал отец. — Ты мне простишь?

Коля ответил не сразу. Он опустил глаза, посмотрел на спецпосланника. Тот кивнул.

— Конечно, папа, — сказал сын.

Бывший глава администрации подошел с папкой и открыл её, там лежали документы, которые старик должен был подписать. Это был отзыв подписи под теми указами, которые делили страну надвое и наделяли братьев президентскими полномочиями. Там были еще ряд документов, которые должны были вернуть страну в состояние, предшествующее разделу. Был и указ о возвращении уволенного главы администрации на свою прежнюю должность. Конечно, для того, чтобы всё это сработало, нужно было выиграть противостояние с братьями. Бумажки не решали ничего без поддержки реальных институтов власти, без контроля над страной. Но хотя бы на территории одного конкретного города появилась легитимная и законная власть.

— Теперь осталось, чтобы эти протоколы были признаны международным сообществом, и у нас появится шанс сформировать легитимное, международно признанное правительство, — говорил он, подавая бумаги.

Сначала бумаги подписывал старик, затем Коля. Когда это произошло, теперь уже снова глава администрации президента молча поклонился и с улыбкой вышел. Это был самый лучший день за последнее время.

26.

Операция по восстановлению конституционного порядка в Западной Беларуси началась рано утром. Её разработала Анна. Она осуществляла и оперативное руководство под контролем верховных главнокомандующих обоих государств: Романа и Георгия.

Штаб объединенной группировки войск и сил правопорядка находился в Жабинке и получал оперативную информацию о действиях войск.

Первый удар был нанесен с Востока, по пригородам Бреста — Братылово, Кошелево, Большие и Малые Косичи, Тэльмы.

А пять утра население пригородов предупредили о грядущем ударе и дали час на эвакуацию женщин, детей и стариков.

В шесть утра по всем восточным пригородам Бреста был нанесен удар системами залпового огня "Смерч", артиллерией и вертолетами. Обстрел районов продолжался в течение двух часов. Уничтожали частные дома, автомобили, гаражи. По приказу Анны особое внимание уделили заправкам и нефтетерминалам. Взорвали и газопровод. Ровно в восемь тридцать утра обстрел был прекращен.

Число жертв было на приемлемом уровне.

Её замысел сработал: когда в городе увидели столбы черного дыма на окраинах, взрывы и бегущих в ужасе людей, иностранцы бросились к открытой Западной границе. Все иностранные миссии объявили о немедленной эвакуации в Польшу. За ними бросились наутек и большинство оппозиционных лидеров, вернувшихся из эмиграции. Они побросали свои "рады" и "советы" и любыми способами пытались вбиться в дипломатические машины. Переполненные иностранцами, политиками и оппозиционными музыкантами и театралами электрички, автобусы и машины неслись к западной границе. Пограничники пропускали их без виз и досмотра, как беженцев.