Великое княжество Литовское

"Те же, кто считают себя самыми проницательными, как иностранцы, знавшие его, так и прочие, приводят суждение, что он был не русским, но поляком, трансильванцем или другой национальности, взращенным и воспитанным для этой цели". Собственно, склонные к бунту казаки могли последовать за простым монахом Отрепьевым, но нужно иметь совершенно другой уровень, чтобы поверили бояре и князья — потомки Рюриковичей и Гедиминовичей. "Итак, — рассуждает француз, — если он был поляк, воспитанный с этой целью, то нужно было бы в конце концов знать кем; притом, я не думаю, чтобы взяли ребенка с улицы, и скажу мимоходом, что среди пятидесяти тысяч не найдется одного способного исполнить то, за что он взялся в возрасте 23-24 лет".

Французский наемник, охранявший царя, поверил, что Дмитрий Иванович — настоящий царь. Что ж, значит образ сработан профессионалами, и если невозможно подобрать актера на эту роль среди пятидесяти тысяч, значит Сапега и иезуиты выбирали его из ста тысяч.

А вот мнения авторов современного учебника для вузов:

"Ряд исследователей высказывает предположение, что сам Отрепьев искренне уверовал в свое высокое происхождение и лицедействовал с внутренней убежденностью". Обладать такой убежденностью мог только человек, которого с детства готовили на должность царя.

Адам Вишневецкий передал новоявленного царевича Дмитрия сандомирскому воеводе Юрию Мнишеку. Юноша попал в надежные руки: он воспылал страстью к старшей дочери воеводы — Марине. Самозванец ради нее был готов на все: принял католичество, пообещал тотчас по вступлении на престол выдать Мнишеку 1000000 польских золотых, а Марине прислать бриллианты и столовое серебро из казны царской; отдать Марине Великий Новгород и Псков со всеми жителями, местами, доходами в полное владение. Юрий Мнишек милостиво дал согласие на обручение дочери и Дмитрия, но со свадьбой не спешили — она должна состояться в Москве, после воцарения будущего зятя.

Король Сигизмунд внешне не принял никакого участия в судьбе Лжедмитрия, и даже постарался отгородиться от самозванца. Интерес к воскресшему чудесным образом царевичу был огромен у короля и магнатов, — настолько, что на сейме в 1605 г. долгое время обсуждался вопрос: оказывать ли содействие Дмитрию. Предприятие было слишком рискованным, Речь Посполитую на тот момент связывало мирное соглашение с Москвой; нарушать нормы международного права, когда в затылок дышала враждебная Швеция, когда с юга не давали покоя турки, было опасно.

Естественно, никто из власть имущих в Речи Посполитой не поверил в подлинность Дмитрия. По этому вопросу наиболее ярко высказался коронный канцлер и гетман Ян Замойский:

"Что касается личности самого Димитрия, который выдает себя за сына известного нам [царя] Ивана, то об этом я скажу следующее: правда, что у Ивана было два сына, но тот — оставшийся, за которого он выдает себя, как было слышно, был убит. Он говорит, что вместо него задушили кого-то другого: помилуй Бог! Это комедия Плавта или Теренция, что ли? Вероятное ли дело: велеть кого-либо убить, а потом не посмотреть, тот ли убит, кого приказано убить, а не кто-либо другой! Если так, если приказано лишь убить, а затем никто не смотрел, действительно ли убит и кто убит, то можно было подставить для этого козла или барана".

Тем не менее, тот же Замойский советует зорко следить за действиями "Дмитрия":

"По моему мнению, следовало бы как можно скорее послать кого-нибудь туда [к войскам самозванца], и узнать, что там делается, потому что мне кажется невероятным, чтобы там до сих пор не случилось какого-либо важного события".

Таким образом магнаты приняли единственно верное решение: не вмешиваться в русские события и терпеливо ждать их развязки. Король и здесь оставил для себя лазейку: он не утвердил постановления сейма, которые запрещали подданным Речи Посполитой поддерживать самозванца и предписывали наказывать их за это. Тем временем паны, охочие до всякий воинских забав, точили сабли и на свой страх и риск отправлялись под знамена "царевича Дмитрия".

После провала предприятия ничто не мешало королю отмежеваться от неудачно завершившейся аферы. В речи Льва Сапеги на Варшавском сейме (1611 г.) утверждается, что король "запрещал, рассылал универсал, чтобы люди (Речи Посполитой) не ходили с ним". Вроде бы все так и было, но если король что-то и запрещал, то уж точно не наказывал нарушивших его запрет.

Польские шляхтичи были падки на всякого рода приключения, Юрию Мнишеку удалось собрать для будущего зятя войско в 1600 человек. Еще больше желающих поучаствовать в авантюре нашлось в русских землях. Донские казаки, прослышав о появлении нового царя, направили в Польшу двух атаманов. Тем понравился Лжедмитрий, казаки признали его государем словом и делом: войско претендента на московский трон увеличилось на 2000 человек — причем таких, для которых война, грабеж были единственными занятиями.

В октябре 1604 года войско Лжедмитрия (примерно в 4000 человек) пересекло границу ВКЛ и Московского княжества. Как ни удивительно, перед малочисленной армией один за другим распахивали ворота города: Чернигов, Путивль, Рыльск, Кромы... Численность его войска вскоре достигла 15000 человек. Борис Годунов был в панике, казалось, провидение божие начало ему мстить за убийство несчастного ребенка в Угличе. Против Лжедмитрия была послана армия под началом князя Федора Ивановича Мстиславского; чтобы исключить измену, Годунов пообещал выдать за него свою дочь, с Казанью и Северскою землею в приданое. Оба войска встретились под Новгородом Северским 18 декабря.

Мстиславский долго не решался начать битву, ждал подкреплений. "50000 против 15000 казалось ему еще мало!" — возмущается С.М. Соловьев. Скорее всего, дело было не в численном соотношении; на Руси поверили, что явился чудесным образом спасшийся сын Ивана Грозного, а поднять меч на прирожденного государя считалось страшным кощунством.

21 декабря Лжедмитрий первый начал битву. Царское войско не выдержало напора разноплеменного воинственного сброда — каким и являлась рать самозванца. Князь Мстиславский был сброшен с лошади, получил несколько ран в голову и чудом избежал плена; войско его потеряло 4000 убитыми. "Словом, можно сказать, что у русских не было рук, чтобы биться, несмотря на то, что их было от сорока до пятидесяти тысяч человек. Армии, разойдясь в стороны, пребывали в бездействии...", — рассказывает французский наемник Жак Маржерет, вначале участвовавший в войне против Лжедмитрия I, затем перешедший к нему на службу и получивший в командование один из отрядов дворцовой гвардии.

Казалось бы, авантюра была обречена на успех, и тут Лев Сапега пишет Юрию Мнишеку, что на его предприятие в Польше смотрят очень дурно, и настоятельно советует вернуться обратно вместе с поляками. Сандомирский воевода немедленно собирается в обратный путь под предлогом участия в сейме. Впрочем, не все поляки подчинились совету Сапеги и приказу своего воеводы; 1500 человек продолжили служить в армии самозванца, избрав гетманом Дворжицкого вместо Мнишека. Потери вследствие ухода части поляков восполнились с лихвой: к Лжедмитрию присоединилось 12000 малороссийских казаков.

Почему Сапега принял решение лишить самозванца польской поддержки после внушительной победы, когда открылись широчайшие перспективы? Да потому что тот прочно стоял на ногах, и в польской помощи не имелось острой необходимости. Хитроумный канцлер запустил механизм и теперь пытался представить смуту, как чисто русское дело. Это подтверждают доклады Сапеги сейму, когда авантюра с первым Лжедмитрием провалилась. Всемогущий канцлер умел загребать жар чужими руками, на эти же руки можно списать пожар, впоследствии поглотивший все предприятие.

Годунов приложил все усилия, чтобы разгромить самозванца, значительно возросшая численно и получившая новых военачальников, его армия в январе 1605 года нанесла жестокое поражение Лжедмитрию под Добрыничами. Но что-то опять помешало добить его окончательно. Последний укрылся в Путивле и оставался здесь до мая. Обозрев жалкие остатки своего войска, самозванец хотел было уехать в Польшу, но его же сподвижники пригрозили выдать своего предводителя живым Борису Годунову в случае бегства и тем заслужить себе прощение. Пришлось продолжать войну даже помимо собственной воли. Вскоре в Путивль прибыло 4000 тысячи донских казаков, и разбитое войско самозванца возродилось, словно птица Феникс из пепла.

Борис Годунов не находил себе места, он гневался на воевод, которые уничтожив почти полностью войско самозванца, так и не смогли его убить или пленить. Полгода шла странная война с самозванцем, и полгода царь жил в страхе. И наконец, организм не выдержал: 13 апреля 1605 года, когда царь встал из-за стола, кровь хлынула у него изо рта, ушей и носа; после двухчасовых страданий Борис Годунов умер.

Сын Бориса — Федор — царствовал недолго. 7 мая войско, которое должно было сражаться с Лжедмитрием, во главе с полководцем — Петром Басмановым — перешло на сторону самозванца.

Самозванец стоял в Туле, за сто шестьдесят верст от столицы, а Москва оказалась без боя и сражения в руках его невесть откуда взявшихся сторонников. Юного царя Федора Борисовича и его мать — царицу Марию — удавили самым жестоким образом. 20 июня 1605 г. Лжедмитрий I под звон колоколов всех церквей торжественно вступил в Москву.

Лжедмитрий был неплохим царем: умным, образованным, умеющим решать сложные государственные вопросы. После Ивана Грозного, уничтожавшего под корень древние фамилии и репрессировавшего целые города, Россия мечтала о добром царе. Мнимый сын царя Грозного и был таким. "Когда поляки советовали ему принять строгие меры против подозрительных людей, то он отвечал им, что дал обет богу не проливать христианской крови, что есть два средства удерживать подданных в повиновении: одно — быть мучителем, другое — расточать награды, не жалея ничего, и что он избрал последнее" (С.М. Соловьев). Однако на Руси нельзя быть бесконечно добрым царем, доброта и погубила русскую мечту. Несчастный, стремясь показать свое милосердие, спас собственного могильщика. Его промах описывает Жак Маржерет:

"Немного времени спустя князь Василий Шуйский был обвинен и изобличен в присутствии лиц, избранных от всех сословий, в преступлении оскорбления величества и приговорен императором Дмитрием Ивановичем к отсечению головы, а два его брата — к ссылке. Четыре дня спустя он был приведен на площадь, но когда голова его была уже на плахе в ожидании удара, явилось помилование... Это было самой большой ошибкой, когда-либо совершенной императором Дмитрием, ибо это приблизило его смерть".

Тем временем царю напомнили о произнесенных обещаниях те, что вытащили его из небытия и проложили дорогу к московскому трону. А он не мог отдать Речи Посполитой Смоленск и Северскую землю, потому что это было равносильно самоубийству. Не мог и ввести на Руси католичество, обещанное папскому послу; и даже жену свою, Марину Мнишек, он просил публично придерживаться православных обрядов, а католичество исповедовать тайно ото всех.

Лжедмитрий щедро рассчитался с поляками, которые прошли с ним путь от замка сандомирского воеводы до Москвы, но и этим жестом нажил лишь врагов. С.М. Соловьев описывает результат его щедрости:

"После царского венчания своего Лжедмитрий отпустил иностранное войско, состоявшее преимущественно из поляков, выдав ему должное за поход жалованье, но этот сброд, привыкший жить на чужой счет, хотел подолее повеселиться на счет царя московского; взявши деньги, поляки остались в Москве, начали роскошничать, держать по 10 слуг, пошили им дорогое платье, стали буйствовать по улицам, бить встречных. Шляхтич Липский был захвачен в буйстве и приговорен к кнуту; когда перед наказанием, по обычаю, стали водить его по улицам, то поляки отбили его, переранивши сторожей. Царь послал сказать им, чтобы выдали Липского для наказания, иначе он велит пушками разгромить их двор и истребить их всех. Поляки отвечали, что помрут, а не выдадут товарища, но, прежде чем помрут, наделают много зла Москве. Тогда царь послал сказать им, чтобы выдали Липского для успокоения народа, а ему не будет ничего дурного, и поляки согласились. Пропировавши и проигравши все деньги, поляки снова обратились к царю с просьбами, когда же тот отказал им, то они отправились в Польшу с громкими жалобами на неблагодарность Лжедмитрия".

Лжедмитрия признала Россия, за него была Москва, казалось, его положение упрочилось, но на свою голову он вернул из ссылки опытного интригана и лицемера Василия Шуйского. Последний и возглавил заговор. 17 мая 1606 года заговорщики ворвались в Кремль. Петр Басманов, до последнего защищавший царя был убит, причем "первый удар получил от Михаила Татищева, которому он незадолго до этого испросил свободу".

Лжедмитрия убили, но этого показалось мало. Рассказывает свидетель событий — Жак Маржерет:

"Покойного Дмитрия, мертвого и нагого, протащили мимо монастыря императрицы — его матери — до площади, где сказанному Василию Шуйскому должны были отрубить голову, и положили сказанного Дмитрия на стол длиной около аршина, так что голова свешивалась с одной стороны и ноги — с другой, а сказанного Петра Басманова положили под... стол. Они три дня оставались зрелищем для каждого, пока ... глава заговора Василий Иванович Шуйский... не был избран императором...; он велел зарыть сказанного Дмитрия за городом у большой дороги".

Убийца Лжедмитрия, великодушно им помилованный накануне, стал царем, но царский венец не принес ему много радости, как не принес счастья уничтожившему настоящего царевича Дмитрия Борису Годунову и его потомству.

"1 июня 1606 года Шуйский венчался на царство: новый царь был маленький старик лет за 50 с лишком, очень некрасивый, с подслеповатыми глазами, начитанный, очень умный и очень скупой, любил только тех, которые шептали ему в уши доносы, и сильно верил чародейству", — так характеризует нового государя С.М. Соловьев.

Шуйский мог ведать Разбойным приказом и на этом поприще, несомненно, достиг бы успеха, однако на роль царя боярин никак не тянул.

Жестокое убийство ровным счетом ничего не изменило. Механизм запущен, и он не мог остановиться из-за поломки одного винтика — его немедленно заменили. Даже природа, по описанию Маржерета, вместо майского тепла дохнула жутким холодом, холод был и в сердцах людей:

"В ночь после того, как он был убит, наступил великий холод, продлившийся восемь дней, который погубил все хлеба, деревья и даже траву на полях, чего прежде не бывало в это время. Поэтому по требованию тех, кто следовал партии сказанного Шуйского, несколькими днями спустя Дмитрия вырыли, и сожгли, и обратили в пепел. В это время слышен был лишь ропот, одни плакали, другие горевали, а некоторые другие радовались — словом, это была полная перемена. Дума, народ и страна разделились одни против других, начав новые предательства. Провинции восставали, не зная, что произойдет дальше".

Мечта князя Ольгерда сбылась

Коварный интриган и лицемер Василий Шуйский был нелюбим всеми сословиями, однако умом обделен не был, и сразу определил: откуда может исходить главная для него опасность. Слухи о том, что Дмитрий опять спасся, поползли по Руси, когда самозванец еще не был предан земле. Ведь московитам представили обезображенное, подвергшееся различного рода истязаниям, тело, которое трудно идентифицировать, которое не было похоже на недавно правившего царя. Тогда Шуйский решил доказать, что Дмитрия Ивановича не могло быть среди живых много лет. Вроде бы и путь был избран правильный, судя по рассказу Жака Маржерета: