Незримые твари

Брэнди снимает "Рэй-Бэнсы" чтобы взглянуть получше. Стаскивает шарф "Гермес" и встряхивает волосами, распуская их, смотрясь отлично, кусает губы, облизывает их до блеска, на всякий случай, если Манус проснется.

— Хорошеньких парней, — замечает Брэнди. — Обычно лучше кормить барбитуратами.

Я запомню.

Тащу Мануса вверх, усаживая его в багажнике, его ноги свисают за бампер. Глаза Мануса, мощно-голубые, трепещут, моргают, трепещут, щурятся.

Брэнди склоняется, чтобы он мог взглянуть на нее ближе. Мой брат всеми силами пытается украсть у меня жениха. В этот миг я хочу, чтобы вообще все подохли.

— Вставай, солнышко, — говорит Брэнди, поддерживая рукой подбородок Мануса.

А Манус щурится:

— Мамочка?

— Вставай, солнышко, — повторяет Брэнди. — Все хорошо.

— Уже? — спрашивает Манус.

— Все хорошо.

Тихий шипящий звук, будто шум капель дождя по крыше палатки или брезенту убирающегося верха машины.

— О Господи, — восклицает Брэнди, делая шаг назад. — О Боже ты мой!

Манус моргает и пялится на Брэнди, потом на свою промежность. Одна штанина его армейского прикида темнеет, темнеет, темнеет до колена.

— Очень милый, — говорит Брэнди. — Но он только что намочил себе штанишки.

Переключимся обратно, на пластическую хирургию. Перенесемся в счастливый день, когда все срослось. Пару месяцев у тебя с шеи свисала длинная полоска кожи — да не одна полоска. Скорее там будет стеблей около полудюжины, потому что все равно за один раз можно сделать несколько, чтобы пластическому хирургу вышло побольше ткани для работы.

Для реконструкции приходится около двух месяцев сидеть со всеми этими длинными болтающимися кожаными полосками на шее.

Говорят, что первым делом люди замечают в тебе глаза. С этими надеждами можно смело расстаться. Выглядишь ты вроде побочного мясного продукта, слепленного и выплюнутого кухонным комбайном "Ням-ням".

Как расклеившаяся под дождем мумия.

Как сломанная игрушечка

Эти полоски теплой кожи, шлепающие тебя по шее, — хорошая живая ткань, подпитываемая кровью. Хирург поднимает каждую полоску и прикрепляет ее заживший конец к твоему лицу. Таким образом, кожная масса пересаживается, прививается к лицу без прекращения притока крови. Весь этот кожаный мешок подтягивают и придают ему грубую форму челюсти. На шее, в местах, где была кожа, остаются шрамы. Челюсть получается массой привитой ткани, которая, как надеются хирурги, срастется и удержится на месте.

Весь следующий месяц надеешься вместе с хирургами. Весь месяц прячешься в больнице и ждешь.

Переключимся на Мануса, сидящего в луже, посреди серебра, в багажнике своей красной спортивной машины. Впал в детство, снова учится ходить на горшочек. Такое бывает.

А я сижу перед ним на корточках, стараясь высмотреть, где у него выпирает бумажник.

Манус молча пялится на Брэнди. Наверное, думает, что Брэнди — это я: бывшая я, с лицом.

Брэнди теряет интерес.

— Не помнит. Думает, я его мама, — говорит Брэнди. — Ладно бы еще сестра — но мама?..

Какое дежа вю. Попробуем слово "брат".

Нам нужно где-то остановиться, а у Мануса должна быть точка. Не та, старая, которую мы с ним делили. Он даст нам укрыться у него на точке, или я скажу полиции, что он меня похитил и спалил дом Эви. Манус же не в курсе, что мистер Бэкстер и сестры Реи видели, как я ношусь с ружьем по всему городу.

Пишу пальцем на песке:

"нам нужно найти его бумажник".

— У него, — возражает Брэнди. — Штаны мокрые.

Теперь Манус пялится на меня, усаживается и задевает головой открытую крышку багажника. Блин, ой блин, ясно как это больно, — и все равно нет ничего трагичного, пока Брэнди Элекзендер не подаст сигнал своей сверхчувствительностью.

— Ох, бедняжечка, — говорит она.

И Манус начинает хныкать. Манус Келли, последний из людей, имеющих на это право, плачет.

Терпеть такое не могу.

Перенесемся в день, когда привитая кожа схватится, — и даже тогда ткани нужна будет кое-какая поддержка. Даже если привитые куски срастутся в подобие грубой, неровной челюсти — все равно нужна челюстная кость. Без этой "мандибулы" мягкая масса ткани, живой и жизнеспособной ткани во всей красе, может реабсорбироваться.

Так пластические хирурги и сказали.

"Реабсорбироваться".

Прямо мне в глаза, будто я какая-то губка из кожи.

Переключимся на рыдающего Мануса и на Брэнди, которая согнулась над ним, воркуя и гладя его по сексуальной шерсти.

В багажнике пара крепких детских ботиночек, серебряная терка, картинка с индейкой, изготовленная из приклеенных к ватману спагетти.

— Знаете, — Манус шмыгает носом и вытирает его тыльной стороной ладони. — Сейчас меня прет, поэтому ничего страшного, если я вам это скажу.

Манус смотрит на склонившуюся над ним Брэнди и на меня, сидящую на корточках у земли.

— Сначала, — говорит Манус. — Родители дают тебе жизнь, а потом пытаются навязать свою собственную.

Чтобы сделать челюстную кость, хирурги отламывают кусочки твоей большой берцовой кости, укомплектованные подведенной артерией. Сначала извлекают кость на поверхность и обрабатывают ее прямо на месте, в ноге.

Еще способ: хирурги вскрывают некоторые другие кости, вероятнее всего длинные кости в руках и ногах. Внутри таких — мягкая губчатая пульпа.

Так хирурги и сказали, и так написано в тех книжках.

"Губчатая".

— Моя мама, — рассказывает Манус. — Со своим новым мужем — мамочка много выходит замуж — купила себе курортную квартиру в Боулинг-Ривер, во Флориде. Людям моложе шестидесяти там недвижимость не продают. Такой у них закон.

Смотрю на Брэнди, которая по-прежнему в роли сверхчувствительной матери, присела и зачесывает волосы Манусу со лба. Смотрю вниз с обрыва, который рядом с нами. Те маленькие синие огоньки во всех домах — это люди смотрят телевизор. Голубой цвет от "Тиффани". Валиумный голубой. Люди в плену. Сначала моя лучшая подруга, а теперь и мой брат, пытаются украсть у меня жениха.

— В прошлом году я пришел к ним в гости на Рождество, — продолжает Манус. — К моей маме; их квартира на восьмом молодежном, и им там очень нравится. В Боулинг-Ривер будто пересрали все возрастные мерки. Маме и отчиму только стукнуло шестьдесят, так они там молодежь. И все это старье таращилось на меня так, будто я только и жду, чтобы грабануть чью-нибудь тачку.

Брэнди облизывает губы.

— По возрастной мерке Боулинг-Ривер, — говорит Манус. — Я вообще еще не родился.

Придется выломать у себя достаточного размера щепки этой мягкой, пропитанной кровью костной пульпы. Губчатой фигни. Потом нужно вставить эти костяные черепки и щепки в мягкую тканевую массу, которую привили к твоему лицу.

Конечно, этим заниматься не тебе: все делают хирурги, пока ты спишь.

Если щепки будут достаточно близко друг от друга, они образуют клетки фибробласта, которыми друг с другом сцепятся.

Опять же, слово из книжек.

"Фибробласт".

Опять же, на это уходят месяцы.

— Моя мама и ее муж, — рассказывает Манус, сидя в открытом багажнике своего "Фиата Спайдер" на вершине Роки-Бьют. — Самым большим подарком, который они приготовили мне на Рождество, была вот такая обернутая коробка. Размером с мощную стереосистему или телевизор с широким экраном. Я надеялся, что это оно и есть. Ну, то есть, там могло быть что угодно, но такое мне бы понравилось больше всего.

Манус опускает на землю одну ногу, следом другую. Став на ноги, Манус оборачивается к набитому серебром "Фиату".

— Так нет же, — говорит Манус. — Они презентовали мне вот это дерьмо.

Манус в ботинках-коммандос и армейском прикиде берет из багажника большой пузатый заварочный чайник и разглядывает собственное раздутое отражение в выпуклых боках.

— Вся коробка, — говорит Манус. — Была набита этим дерьмом и никому не нужными фамильными ценностями.

Точно как я кидала хрустальную сигаретницу Эви о камин, Манус отводит руку и резко швыряет чайник во тьму. В окружении темноты и пригородных огней чайник улетает так далеко за обрыв, что не слышно звука падения.

Манус не оборачиваясь тянется назад и хватает еще что-то. Серебряный подсвечник.

— Это мое наследство, — обьявляет Манус. С размаху брошенный подсвечник летит, бесшумно переворачиваясь, как спутники.

— Знаете, — Манус вышвыривает мерцающую горсть колец для салфеток. — Родители для тебя как подобие Бога. Конечно, ты их любишь и должен знать, что они всегда рядом, но никогда на самом деле их не замечаешь, пока им чего-нибудь не захочется.

Серебряная терка летит вверх, вверх, вверх к звездам, а потом падает, приземляясь где-то среди синих телевизионных огоньков.

И после того, как осколки кости срастутся, образовав тебе новую челюстную кость под куском привитой кожи, — только тогда хирург может попытаться придать всему этому форму того, чем потом можно будет говорить, есть, и на что придется тоннами накладывать косметику.

Это последующие годы мучений.

Годы жизни в надежде, что ты получишь лучшее, чем у тебя есть сейчас. Годы созерцаний и плохого настроения в надежде, что ты сможешь выглядеть хорошо.

Манус хватает свечку: белую свечу из багажника.

— Моя мама, — рассказывает Манус. — Ее подарок для меня под номером два была коробка, набитая всем барахлом из тех времен, когда я был ребенком, которого она оставила, — Манус говорит:

— Зацените, — и поднимает свечку. — Свеча с моего крещения.

Во тьме скрывается брошенная Манусом свечка.

Следом исчезают крепкие детские ботинки.

Завернутые в крещенский наряд.

Потом рассыпается горсть молочных зубов.

— Блядь, — говорит Манус. — Чертова зубная фея.

Локон светлых волос внутри медальона на цепочке; цепочку Манус раскручивает и пускает из руки в стиле австралийской "болы", та исчезает во тьме.

— Она сказала, что отдает все это барахло мне, потому что ей некуда его деть, — говорит Манус. — Речь не о том, что оно ей не нужно.

Глиняный отпечаток руки второклассника летит вверх тормашками во тьму.

— Так вот, мамочка, если тебя оно недостойно, — говорит Манус. — То и я не хочу таскать туда-сюда все это дерьмо.

Переключимся на то, что всякий раз, когда Брэнди Элекзендер донимает меня пластическими операциями, я вспоминаю стебли. Реабсорбацию. Клетки фибробласта. Губчатую кость. Годы надежды и боли, — и как я могу не рассмеяться.

Смех — единственный производимый мною звук, который могут понять окружающие.

Брэнди, первая королева благих намерений, у которой настолько раздутые силиконом титьки, что она не может стоять прямо, говорит мне — "Просто посмотри, что там да как".

И как я могу не смеяться дальше.

Этим я хочу показать, Шейн, что внимание мне не нужно до такой степени.

Лучше уж по-прежнему буду носить вуали.

Если не могу быть красивой — я хочу быть невидимой.

Переключимся на улетающий в никуда серебряный ковш.

Переключимся на исчезающие одна за другой чайные ложки.

Переключимся на все отбывшие вдаль школьные табеля и фотографии класса.

Манус терзает плотный бумажный лист.

Свое свидетельство о рождении. И резко вышвыривает его из бытия. Потом Манус стоит, перекатываясь с пятки на носок, с пятки на носок, обхватив себя руками.

Брэнди ждет моей реплики, глядя на меня. Пишу пальцем на земле:

"манус где ты сейчас живешь?"

Легкие прохладные прикосновения приземляются мне на голову и на персиковые плечи халата. Пошел дождь.

Брэнди спрашивает:

— Слушай, мне не интересно, кто ты такой, но если бы мог быть кем угодно — кем бы ты стал?

— Старше становиться не хочу, это уж точно, — говорит Манус, мотая головой.

— Ни за что, — руки крест-накрест, он перекатывается с пятки на носок, с пятки на носок. Манус склоняет подбородок на грудь, и продолжает раскачиваться, глядя на битое стекло бутылок.

Дождь усиливается. Уже не унюхать ни мои подсмоленные страусовые перья, ни духи Брэнди "Лер дю Темп".

— Тогда ты мистер Дэнвер Омелет, — говорит Брэнди. — Дэнвер Омелет, познакомьтесь с Дэйзи Сент-Пэйшнс.

Большая унизанная кольцами рука Брэнди распускается цветком и укладывается поперек сорока шести дюймов силиконовой роскоши:

— А вот это, — говорит она. — Это Брэнди Элекзендер.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Перенесемся в один из моментов, в нем ничего особенного, только мы с Брэнди в кабинете логопедши; и Брэнди застает меня, когда я лезу руками под вуаль: трогаю ракушки и слоновую кость торчащих наружу коренных зубов, глажу себя по тисненой коже рубцовой ткани, высушенной и отполированной вдохами-выдохами. Касаюсь мокрой и липкой слюны в месте, где та засыхает по бокам шеи, а Брэнди советует не принимать себя слишком близко.

— Дорогая, — говорит она. — В таких случаях помогает представить себя чем-то вроде дивана или газеты, чем-нибудь, что стоило сил многим людям, но не делалось на века.

Открытый край моей глотки наощупь как накрахмаленная синтетика, рубчато-вязанная, грубая от растяжек и примерок. Трогать его — все равно что трогать верхний край платья без бретелек, или трико, подбитое вшитой внутрь проволокой или пластиком. Грубое, но теплое, как розовый цвет. Костлявое, но покрытое мягкой, чувствительной кожей.

Такой тип острой травматической мандибулактомии, не будучи восстановленным посредством деканюляции или трахеостомической трубы, может привести к апноэ во время сна, сказали врачи. Так они общались друг с другом в время утренних обходов.

А люди еще говорят, что меня трудно понять.

Мне же доктора объяснили, что если они не восстановят как-нибудь мою челюсть, хотя бы до подобия кожного мешка, сказали они — то я могу умереть в любое время сна. Просто могу перестать дышать и не проснуться.

Быстрая безболезненная смерть.

Пишу на дощечке:

"отстаньте".

Мы в кабинете логопеда, Брэнди говорит:

— Помогает, когда поймешь, что ты не более в ответе за свой внешний вид, чем какая-нибудь машина, — рассказывает Брэнди. — Вот именно такая ты продукция. Продукция продукции продукции. Люди, которые проектируют машины — тоже продукция. Твои родители продукция. Их родители продукция. Твои учителя продукция. Священник в церкви — опять же продукция, — говорит Брэнди.

Иногда, лучший способ справиться со всем дерьмом, говорит Брэнди, это не держаться за себя как за маленькую дорогущую награду.

— Я считаю, — продолжает Брэнди. — Что от мира не скрыться, и ты не отвечаешь за то, как выглядишь, будь ты хоть красотуля, хоть страшная как жопа. Все это не в твоих руках, — говорит Брэнди.

Так же, как компакт-диск не несет ответственности за то, что на нем записано, — так же и у нас. Свободы действий у тебя — как у запрограммированного компьютера. Ты так же единственна и неповторима, как долларовая банкнота.