Удушье

— Нет, ну вы посмотрите, — возмущается она. — Это уже переходит всякие границы. Я разрешала себя изнасиловать. Я не разрешала портить мои колготки.

Рукой с ножом хватаю ее халат за кружевной отворот и пытаюсь стащить тот у нее с плеча.

— Стой, стой, стой, — упирается она, отталкивая мою руку. — Так, дай я сама. Ты же все порвешь, — она выкручивается из моих рук.

Спрашиваю — можно мне снять солнечные очки?

— Нет, — отвечает она, выскальзывая из халата. Потом отправляется к распахнутому шкафу и вешает халат на тремпель.

Но я ведь еле вижу.

— Не будь таким эгоистом, — говорит она. Теперь, уже голой, берет мою руку и фиксирует ее на собственном запястье. Потом заворачивает руку за спину, повернувшись и прижавшись ко мне голым задом. Поршень мой встает выше и выше, а ее теплая гладкая щель задницы влажно меня трет, — а она объявляет:

— Хочу, чтобы ты был нападающим без лица.

Объясняю ей, что покупать пару колготок стыдно. Парень, который покупает колготки — либо бандит, либо извращенец; и в том и в другом случае кассир вряд ли примет деньги.

— Боже, да хватит ныть, — говорит она. — Каждый насильник, который у меня был, приносил колготки с собой.

Плюс, сообщаю ей, когда смотришь на вешалку с колготками, там есть любые цвета и размеры. Телесный, серо-угольный, бежевый, коричневый, черный, синий, — и не одна пара не приводится как "размер под голову".

Она отдергивает лицо в сторону и стонет:

— Можно тебе кое-что сказать? Можно тебе сказать только одну вещь?

Говорю — "Что?"

А она в ответ:

— У тебя изо рта очень воняет.

Тогда, в забегаловке при книжном магазинчике, пока мы еще составляли сценарий, она заявила:

— Обязательно подержи нож заранее в холодильнике. Мне нужно, чтобы он был очень-очень холодный.

Я спросил — может, сойдет резиновый нож?

А она ответила:

— Нож — очень важная для моего общего впечатления часть.

Сказала:

— Лучше всего будет, если ты приставишь лезвие к моему горлу прежде, чем оно остынет до комнатной температуры.

Предупредила:

— Но осторожно, потому что если ты случайно меня порежешь, — она наклонилась навстречу через столик, выпятив подбородок в мою сторону. — Даже, если поцарапаешь меня — клянусь, я отправлю тебя за решетку прежде чем ты успеешь нацепить штаны.

Отхлебнула травяной чай, поставила чашечку на блюдце и продолжила:

— Мои ноздри будут очень признательны, если на тебе не будет никакого одеколона, лосьона или дезодоранта с сильным запахом, потому что я очень чувствительна.

Какая высокая толерантность у этих голодных баб-сексоголичек. Они просто не могут не дать. Они просто не могут остановиться, каким бы позором все не оборачивалось.

Боже, как я люблю взаимную зависимость.

В забегаловке Гвен поднимает на колени сумочку и роется внутри.

— Вот, — объявляет она, разворачивая ксерокопию списка подробностей, которыми она хочет дополнить дело. Вверху списка сказано:

"Изнасилование — дело власти. Это не романтика. Не надо заниматься со мной любовью. Не надо целовать меня в губы. Не рассчитывай на зажимания после акта. Не проси сходить в мой туалет".

Этим вечером понедельника, в ее спальне, прижимаясь ко мне голой, она просит:

— Ударь меня, — говорит. — Только не слишком сильно и не слишком легко. Ударь с такой силой, чтобы я кончила.

Одной рукой я держу ее руку заведенной за спину. Она трется по мне задницей, а у нее гибкое загорелое тельце, не считая лица, сильно бледного и навощенного от избытка увлажнителя. В зеркальной двери шкафа мне видно ее спереди, и мою рожу, заглядывающую через плечо. Ее волосы и пот скапливаются в щели между ее спиной и прижавшейся к ней моей грудью. Кожа пахнет горячим пластиком от солярия. В другой руке у меня нож, поэтому интересуюсь — она хочет, чтобы я ударил ножом?

— Нет, — возражает она. — Это называется колоть. Бить ножом называется колоть, — говорит. — Положи нож и давай просто ладонью.

Ну, пытаюсь выкинуть нож.

А Гвен останавливает:

— На кровать — нельзя.

Ну, бросаю нож на комод, и поднимаю руку, готовя шлепок. Со спины это делать очень неудобно.

А она предупреждает:

— Только не по лицу.

Ну, опускаю руку пониже.

А она говорит:

— И не бей по груди, если не собираешься вызвать у меня комки.

См. также: Пузырный мастит.

Предлагает:

— Как насчет того, что ты возьмешь и ударишь меня по заднице?

А я спрашиваю — как насчет того, что она возьмет и заткнется, и даст мне насиловать ее как я хочу.

А Гвен отвечает:

— Если ты так относишься, то можешь смело вытаскивать свой мелкий член и проваливать домой.

Поскольку она только что вышла из ванной, шерсть у нее мягкая и пушистая, а не приглажена, как когда первый раз стаскиваешь с женщины нижнее белье. Моя свободная рука пробирается у нее между ног, а она наощупь ненастоящая: резиновая и пластиковая. Слишком гладкая. Немного скользкая.

Спрашиваю:

— Что с твоим влагалищем?

Гвен смотрит на себя вниз и отзывается:

— Что? — говорит. — Ах, это. "Фемидом", женский презерватив. Так торчат края. Я же не хочу, чтобы ты меня чем-нибудь заразил.

Это мое личное мнение, говорю, но изнасилование, кажется, штука более спонтанная, ну, вроде преступления страсти.

— Это показывает, что ты ни хрена не знаешь, как надо насиловать, — отвечает она. — Хороший насильник тщательно планирует свое преступление. Он выполняет каждую мелочь, как ритуал. Оно должно выйти почти как религиозная церемония.

То, что здесь происходит, утверждает Гвен — священно.

В забегаловке при книжном магазинчике, она передала мне листок с ксерокопией и спросила:

— Ты согласишься на все эти условия?

Листок заявляет — "Не спрашивай, где я работаю".

"Не спрашивай, больно ли мне".

"Не кури в моем доме".

"Не рассчитывай остаться на ночь".

Листок гласит — "Надежное слово — ПУДЕЛЬ".

Спрашиваю — что значит "надежное слово"?

— Если обстановка слишком накалится, или перестанет нравиться кому-то из нас — говоришь "пудель", и все прекращается.

Спрашиваю — кончать-то хоть можно?

— Если оно для тебя так важно, — отвечает она.

Тогда говорю — ладно, где расписаться?

Эти мне жалкие бабы-сексоголички. Как они, черт их дери, любят хер.

Без одежды она кажется немного костлявой. Кожа у нее горячая и мокрая наощупь, будто при желании можно выжать из нее мыльную воду. Ноги такие тонкие, что не соприкасаются до самой задницы. Маленькие плоские груди словно обтягивают грудную клетку. Все еще держу ее руку завернутой за спину, разглядываю нас в зеркальную дверцу шкафа, — а у нее длинная шея и покатые плечи, в форме винной бутылки.

— Хватит, пожалуйста, — просит она. — Мне больно. Пожалуйста, я отдам тебе деньги.

Спрашиваю — сколько?

— Хватит, пожалуйста, — повторяет она. — Или я закричу.

Тут я бросаю ее руку и отступаю.

— Не кричи, — прошу. — Только не кричи.

Гвен вздыхает, потом тянется и толкает меня в грудь.

— Придурок! — орет она. — Я не говорила "пудель".

Прямо сексуальный эквивалент "Я в домике".

Она снова впутывается в мою хватку. Потом тянет нас к полотенцу и командует:

— Стой, — идет к комоду и возвращается с розовым пластмассовым вибратором.

— Эй, — говорю. — Не смей пользоваться этим на мне.

Гвен передергивается и отвечает:

— Конечно нет. Это мое.

А я спрашиваю:

— Ну, а как же я?

А она заявляет:

— Уж прости, в следующий раз приноси свой вибратор.

— Нет, — возражаю. — Как же мой член?

А она говорит:

— А что твой член?

А я спрашиваю:

— Как он вообще сюда впишется?

Усаживаясь на полотенце, Гвен мотает головой и объявляет:

— Ну почему я такое делаю? Почему я вечно цепляю парня, который старается быть милым и обычным? А дальше тебе захочется еще жениться на мне, — говорит. — Хоть бы один раз у меня были унизительные отношения. Хоть разок!

Заявляет:

— Можешь мастурбировать, пока будешь меня насиловать. Но только на полотенце и только, если меня не забрызгаешь.

Она расправляет полотенце у своей задницы и хлопает рукой по участочку плюшевой ткани рядом.

— Когда придет время, — объявляет. — Можешь оставить свой оргазм здесь.

Ее рука продолжает — шлеп-шлеп-шлеп.

"Уф", — говорю, — "И что теперь?"

Гвен вздыхает и тычет мне в рожу вибратором.

— Используй меня, — требует она. — Опусти меня, идиот тупой! Унизь меня, ты, дрочила! Растопчи меня!

Вообще говоря, не совсем понятно, где выключатель, поэтому ей приходится показать мне, как оно включается. Потом оно начинает жужжать так сильно, что я его роняю. Потом оно скачет по полу, а мне приходится ловить чертову фиговину.

Гвен поднимает колени, и они распахиваются в стороны, как раскрывается при падении книжка, а я становлюсь на корточки с краю полотенца и направляю жужжащий кончик строго в середину ее гладких пластиковых краев. Другой рукой занимаюсь своим поршнем. Ляжки у нее бритые, постепенно сужаются до ступней с крашенными синим лаком ногтями. Она откинулась назад, закрыв глаза и раздвинув ноги. Вытянула руки и сложила их за головой, так что груди выпячиваются аккуратными маленькими буферами, и произносит:

— Нет, Дэннис, нет. Я не хочу, Дэннис. Не надо. Нет. Тебе меня нельзя.

А я говорю:

— Меня зовут Виктор.

А она требует заткнуться и дать ей сосредоточиться.

И я пытаюсь развлечь нас обоих, но это в сексуальном плане равносильно тому, чтобы гладить себя по животу и хлопать по голове. Либо я занят ею, либо занят собой. С другой стороны, получается так же плохо, как секс втроем. Один из нас все время остается в стороне. Плюс вибратор скользкий, и его трудно удерживать. Он разогревается и резко воняет дымом, будто внутри что-то горит.

Гвен приоткрывает один глаз до узенькой щелочки, щурится на то, как я гоняю кулак и требует:

— Я первая!

Душу свой поршень. И дергаю Гвен. Дергаю Гвен. Чувствую себя уже не столько насильником, сколько паяльщиком. Края "Фемидома" все время соскальзывают внутрь, а мне приходится притормаживать и вытаскивать их двумя пальцами.

Гвен произносит:

— Дэннис, нет, Дэннис, стой, Дэннис, — голос ее поднимается из глубины глотки. Сама же тянет себя за волосы и шипит. "Фемидом" снова проскальзывает внутрь, и я уже оставляю его в покое. Вибратор утаптывает его глубже и глубже. Она требует играть с ее сосками другой рукой.

Отвечаю — другая рука мне нужна самому. Мои орехи туго напрягаются и готовы кончить, и я говорю:

— О, да. Да. О, да.

А Гвен отзывается:

— Не смей, — и облизывает два пальца. Буравит меня взглядом и работает влажными пальцами между своих ног, со мной наперегонки.

А мне достаточно только представить себе Пэйж Маршалл, мое секретное оружие, — и гонка окончена.

За секунду до оргазма, когда возникает чувство, будто сжимается дупло, — именно тогда я поворачиваюсь к маленькой полянке на полотенце, которую указала Гвен. Чувствуя себя глупыми и выдрессированными по бумажке, мои белые солдатики пускаются в полет, и как-то нечаянно отклоняются от траектории и летят на розовое покрывало. На весь большой мягкий взбитый розовый ландшафт. Дуга за дугой выстреливается горячими судорожными плевками всех размеров, по всему покрывалу и наволочкам, по розовым шелковым оборкам кровати.

Как бы НЕ поступил Иисус?

Граффити из кончины.

"Вандализм" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Гвен развалилась на полотенце, пыхтя с закрытыми глазами, вибратор гудит внутри нее. Глаза закачены под веками, она брызжет между пальцами и шепчет:

— Я тебя сделала...

Шепчет:

— Сукин сын, я тебя сделала...

Влезаю в штаны, хватаю куртку. Плевки из белых солдатиков висят по всей кровати, по шторам, по обоям, а Гвен лежит на том же месте, тяжело дыша, вибратор косо торчит из нее на полпути наружу. Секундой позже он выскальзывает и шлепается на пол, как толстая скользкая рыбина. Тогда-то Гвен и открывает глаза. Начинает привставать на локте, еще не замечая нанесенный ущерб.

Я уже наполовину вылез в окно, когда вспоминаю:

— Да, между прочим... — говорю. — Пудель, — и позади меня впервые слышу ее настоящий крик.

Глава 28

Летом 1692-го в Плимуте, штат Массачусетс, мальчик-подросток был обвинен в том, что огулял кобылу, корову, двух коз, пять овец, двух телят и индюка. Это реальная история из книжек. По библейским законам Левита, после раскаяния мальчик был вынужден смотреть, как каждое животное забивают. Затем он был убит, а его тело свалено в кучу с мертвыми животными и зарыто в яму без креста.

Это случилось до того, как появились встречи терапевтического общения для сексоголиков.

Тому подростку, пиши он свой четвертый шаг, пришлось бы, наверное, расписать целый коровник.

Спрашиваю:

— Вопросы есть?

Четвероклассники смотрят на меня молча. Девочка во втором ряду спрашивает:

— А как это — огулял?

Говорю — спросите учителя.

Каждые полчаса мне приходится обучать очередное сборище четвероклассников какому-нибудь дерьму, которое никто учить не хочет: например, как разводить огонь. Как смастерить куклу с головой из яблока. Как делать чернила из черных орешков. Как будто оно поможет кому-то из них поступить в нормальный колледж.

Помимо уродования бедных цыплят, эти четвероклассники приваливают сюда затем, чтобы притащить очередной микроб. Нет никакой тайны в том, почему Дэнни все время пускает сопли и кашляет. Головные вши, глисты, хламида, стригущий лишай — на полном серьезе, эти экскурсионные детишки — крошечные всадники апокалипсиса.

Вместо ценного первопроходческого отстоя, рассказываю им, что их уличная игра в "колечко вокруг розочки" основана на эпидемии бубонной чумы в 1665-м. Черная Смерть оставляла на людях твердые набухшие черные пятна, которые те звали "чумными розами", — или бубонами, — те были окружены бледным кольцом. Отсюда слово "бубонный". Зараженных запирали в собственных домах и оставляли умирать. Спустя шесть месяцев, сотни тысяч людей были похоронены в огромных братских могилах.

А "кармашек, полный цветочков" — то самое, что лондонцы носили с собой, чтобы не чуять запаха трупов.

Чтобы сложить костер, берешь и сваливаешь в кучу немного палок и сухой травы. Высекаешь искру из кремня. Работаешь мехами. Не воображай ни секунды, будто процесс разведения огня заставит их глаза засверкать. Искра никого не впечатляет. Ребятишки горбятся в первом ряду, сгрудившись над маленькими видеоиграми. Детишки зевают прямо в лицо. Все хихикают и щипают друг друга, выкатывая глаза на меня в бриджах и грязной рубахе.