Попасть в объектив хотели многие и потому не слишком чинясь оба корреспондента щелкали своими фотоаппаратами не жалея кадров. Зольдаты остановили куда — то неторопливо трюхавшего на лошадке кавалериста, которого как раз сфотографировали на фоне танка БТ корреспонденты и тот, ухмыляясь, помог нескольким из толпы залезть на свою кобылку и их тоже сфотографировали корреспонденты. Насколько успел заметить Лёха, конник сделал на этом небольшой бизнес — во всяком случае, двое из снявшихся вполне открыто отдарились — один сигареты дав кавалеристу, другой сунул бумажку, очень похожую на купюру. Ну, точно, как в праздники в парке детей на лошадке так же фотографировали.
* * *
Боец Семенов
Пленные были даже на первый взгляд совершенно разными — сразу же выделялась группка человек из пяти — шести, чистеньких, веселых, даже, пожалуй, довольных происшедшим. Опять же все было при них — от туго набитых сидоров и шинелей, до фляг котелков и прочего снаряжения, красноармейцу положенного по уставу. Не похоже было, что их схватили и обезоружили прямо в кипячке боя. Несколько человек наоборот были совершенно обалделыми, ободранными, со свежими ссадинами и кровью на одежде — вот этих явно взяли с бою. Остальные выглядели где-то посередке между кучкой благостных, как их окрестил для себя Семенов и тех, что были после недавней драки. Агонизировавшая дивизия, огрызки и обломки других частей, добиваемые германцами в этом районе, были представлены и в пестром сборище военнопленных. Больше всего было пехотинцев, но и танкисты сидели — их отличали комбинезоны да танкошлемы, артиллеристы наличествовали, пара была явных техников, даже из ВВС один был — а Семенов думал, что кроме Лёхи тут никого из воздушной братии не окажется. Половина сидевших была ранена, забинтована чем попало и на скору руку, но видно, что все — легкие, ходячие. Ни одного тяжелого тут не было. И этих, Логинова со Спесивцевым тут не оказалось, чему Семенов сначала порадовался, а потом вспомнил, что и Петрова тут нет. Так что ничего хорошего, нечему тут радоваться.
Охрана, сидящая с пулеметом под деревом не препятствовала пленным перемещаться с места на тесто и то один, то другой боец по каким -то своим делам перебирались, не пересекая невидимую черту, ограничивающую это скопище людей. Вялое такое копошение получалось, тем более, что кроме группки сытых и благополучных остальные выглядели и уставшими до чертиков и голодными.
Пользуясь этой возможностью, Семенов аккуратно подсаживался то к одному, то к другому, разыскивая земляков и интересуясь важными вопросами — кормят ли тут, есть ли водичка и что вообще слышно. Раньше в плену быть не доводилось, потому надо было понять, что и как будет, что и как надо делать самим. В деревне был дядька Евстафий Егорыч, он в империалистическую оказался в немецком окуржении, где в плен и попал. Первым делом его отбуцкали сапогами и прикладами, потом записали кто он и откуда и сидел он за колючей проволокой лагеря для военнопленных до конца войны. Видеть потом колючую проволоку не мог — до судорог дело доходило, причем всерьез, без шуточек. Но вот жить в плену оказалось можно, кормили три раза в день, лечили, когда заболел, в общем, нормально, по-людски относились, хоть и врагами были. Голодно, конечно было в конце войны, ну так и германцам самим жрать было нечего, дети у них из-за блокады без ногтей рождались. Но если пленный помирал — то давали хоронить его как положено, на кладбище, с отпеванием и попом, в гробу, что по тем временам, когда в России прогрохотала гражданская война, казалось даже и роскошью. А офицерам российским императорской армии даже и разрешалось вне лагеря жить, как частному лицу. Под честное офицерское слово, что не попытается офицер удрать из такого плена. Потом вот Тухачевский слово нарушил и удрал и всех офицеров тогда в лагерь обратно загребли, как простых солдат. Дескать, за это Тухачевскому потом и отомстили офицера, когда он уже маршалом стал. В общем, дядя Евстафий Егорыч о германцах отзывался уважительно, порядочные, дескать люди были, толковые и в механизмах разбирались не чета нашим. А в итоге многие односельчане — погодки Евстафия Егорыча вернулись с войны беспомощными калеками, многие и вообще не вернулись, погибли где-то далеко на той громадной и жуткой войне, а он вернулся целый, здоровый. Безногий пьянчужка Лямоныч не раз матерно и грязно Евстафия хаял, что, дескать, отсиделся бугай за чужими спинами. Дядька на это старался внимания не обращать, но видно было, что вопли деревенского дурачка юродивого ему неприятны сильно. Но, тем не менее, призванный двумя годами позже Евстафия Лямоныч, вернулся бестолковым обрубком, рассказывая всем и каждому, кто соглашался его слушать, а уж тем более угощал вояку самогонкой, как ему ноженьки порвало как раз гранатой — лямонкой и пришлось ползти подранетому солдату по грязище осенней две версты, волоча за собой то, что раньше было крепкими белыми ножками. А когда, в конце концов в полубеспамятстве дополз он до своих то в гошпитале лекаря отрезали уже помершие ноги напрочь. И стал бравый и бойкий рядовой драгунского полка беспомощным огрызком. А сукин кот и блядий гад Евстафий Егорыч вернулся с войны на своих двоих ногах, целехоньких, что сильно отличает тех, кто с ногами от тех, кто таковых не имеет. И не только потому, что в крестьянском хозяйстве безногому мужику места нет, а еще и потому, что и с девками не попляшешь, и замуж за такого никто не пойдет. Сильно другая жизнь у безногого в деревне выходит.
Как и положено сметливому крестьянину Семенов это отлично помнил, и потому надо было решать — что делать дальше. Черт, знал бы, что такое случится — повыспрашивал бы все до мельчайших деталей у дядьки, что да как было. Но тогда это казалось совершенно бесполезным занятием, кто ж знал, что вот так оно выйдет. С одной стороны — прикладами и сапогами не отбуцкали. Это хорошо. С другой — не кормят и не переписывают. А вот это уже плохо и как-то настораживает. Неправильно такое. Значит, кормить не будут. Потому как пока не знаешь, сколько у тебя голодных ртов — не поймешь, сколько продуктов в котел класть. Простая Арифметика. А дядька не раз говорил, что у германцев каждый грамм на учете и тошные они в своем скупердяйстве до зеленой тоски. Вот чего у германцев нет — так это широты, все пытаются высчитать до мелочи ненужной, совершенно уже пустяковой. А в итоге со своим счетоводством таким по мелочи все делают правильно, а в больших делах проваливают все с треском. Вот и войну ту мировую проиграли капитуляцией, хотя сами же ее и начали и рассчитали все вроде бы дотошно. И что выходит? А выходит, что не пересчитали даже по головам. Списков не составляют, хотя возможностей для того было много. Ну, положим они с Жанаевым и Лёхой в плену недавно — но сидевший рядом парнишка-артиллерист с перевязанной рукой уже сутки в плену. И не передовая тут, тыл уже глубокий, фронта не слыхать, не грохочет. Значит, горячки нет. А списков не пишут. Хотя дело это проще пареной репы, если самим лень заниматься — вон тому шустрому переводчику дали б карандаш и лист бумаги, он бы со старанием великим всех бы переписал. Интересно, что все-таки эти благостные такие довольные сидят, посмеиваются и вид у них словно они у тещи на блинах? К слову и шустрый переводчик был из их компашки. Потому, не добившись проку у хмурого танкиста, из-за неряшливой рыжей щетины словно бы заржавевшего и у обалделого низкорослого пехотинца с непокрытой башкой, густо измазанной запекшейся кровищей, Семенов присел, без труда найдя свободное место у компашки этих самых, одетых по Уставу. Те как раз что-то жевали и крайний — коренастый плотный мужик средних лет покосился на присевшего рядом бойца.
— Хлеб да соль! — поздоровался Семенов для начала разговора.
— Ем да свой, а ты рядом постой! — неприветливо отозвался известным присловьем коренастый и неприязненно спросил:
— Чего надо, колхозный? Мы не подаем убогим.
— А я и не прошу. Просто хотел узнать — как оно тут в плену, вы вроде не сегодня попались? — ответил невозмутимо Семенов, хотя в душе очень хотелось плюнуть да и уйти от этой публики.
— Как оно? Это, смотря кому — рассудительно ответил коренастый уже не так неприязненно. Сидевший рядом с ним квадратномордый мужик усмехнулся. Остальные, включая переводчика явно обрадовались развлечению — сидели они плотно, давно и видимо скучали.
— К примеру, вот вам. Вы как попались? — спросил Семенов.
— А мы, мил человек, не попались — засмеялся весело квадратномордый. Смех, впрочем, его никак не украсил. Такой уж физиомордией бог человека наградил — злобной и упертой.
— То есть это как? — не понял боец.
— А вот так. Мы сами сдались. Как положено русским людям — охотно пояснил коренастый.
— Что, колхозный, опять не понял? Экая ты тупая животинка, неразумная — подъелдырнул Семенова квадратномордый. Впрочем, если он рассчитывал на ругань и скандал, это было без толку. Семенов умел держать себя в руках, пройденные драки к тому приучали неплохо. Кто петушится, да задирается — тот на ногах стоит не крепко. Для сопляков это годное — петушиться. Потому мордатому невдомек было, что дойди дело до кулаков, колхозник этот успел бы опилюлить не вставая и его самого и его коренастого соседа без особой натуги. Умел Семенов так бить, что валился противник как бык на бойне, молча и сразу. И удар был хорош, соседские деревни это знали и Семенова опасались как кулачного бойца. Впрочем, и колом он мог приголубить качественно, а раз было и скамейкой наволохал пришедшим на танцульки-посиделки парням из соседней деревни, как только они стали безобразничать и фулюганить. Вот задираться Семенов не любил. Не бойца это дело. Потому и сейчас сидел спокойно, бровью не повел. Спросил только:
— А как сдались? Не опасались, что постреляют не разобравшись?
— Читать надо уметь! Немцы же все разъяснили, культурные же люди! — покровительственно и немного свысока ответил коренастый, вытягивая из кармана пачку бумажек:
— Грамоте разумеешь?
Семенов кивнул.
— Так вот смотри! — сказал собеседник и дал в руки пачку листков разного размера. Такие Семенову уже попадались, просто сразу столько и так много разных не было. Видно коренастый и его компания постарались, собирая все листовки, которыми немцы посыпали советские войска. Лежащая сверху и впрямь инструктировала просто и доходчиво как надо сдаваться в германский плен, надо только громко крикнуть 'Штык в землю', 'Сталин капут' и с поднятыми руками выйти к германским военнослужащим. Одна такая листовка была пропуском для любого числа сдающихся. Хоть целым полком иди. Обещалось хорошее обращение со всеми пленными и особенно хорошее для тех, кто сдастся добровольно и без сопротивления. Таким обещалось — письменно — работа по специальности, усиленное кормление и много всякого хорошего.
— Ты читай, читай, просвещайся, колхозный. Авось и поумнеешь. Немцы — культурные, цивилизованные люди, арийцы. Они если пообещали — то выполнят все до копеечки, люди чести, не коммуняки сраные — торжественно и громко сказал квадратномордый. Окружающие группку пленные отреагировали по-разному. Кто и не повернулся даже, а сидевший поодаль сержант-танкист в прогоревшем дырами комбезе негромко, но зло сказал, как плюнул:
— Громче старайся, глядишь, и дадут тебе немецкий башмак поцеловать, гнида. Жопу свою лизать не дадут, конечно, рожей ты не вышел, но башмак, может, и дозволят почеломкать. Будет тебе праздник на всю жизнь! Детям будешь хвастать. И внукам. Если доживешь.
— Ну, ты наглый как колымский пидарас! — вскипел моментально квадратномордый, порываясь встать, но как-то не слишком настойчиво.
— Тебе виднее, я с пидорасами не общался — еще более зло, но так же внятно сказал танкист.
— Сядь и заткнись! — одернул соседа коренастый, словно бы испугавшийся его порыва. К удивлению Семенова кипевший праведной яростью хам тут же утих. Коренастый запоминающе поглядел на танкиста, тот ответил тем же. Тогда коренастый сказал уверенно:
— Это мы еще посмотрим, кто немецкие башмаки целовать будет. А мы жидовскую власть и жидов защищать не намерены, пусть жидовня дураков в другом месте ищет. И потому нам немецкие солдаты руки пожали как равным. А вот таким, кто на Сталина с жидами надышаться не может — тем немцы скоро устроят праздник.
— Ишь как, даже поручкались, не побрезговали, значит? — оскалил зубы сержант-танкист.
— Ты зубы то спрячь, не люблю я, когда зубы скалят — огрызнулся коренастый. И, видя, что многие пленные смотрят на их перепалку сказал погромче:
— Да, мы когда сдавались в плен, немецкие военнослужащие нам пожали руки! Как равным! Это большевики рукопожатия отменяли. А наши освободители — нас за людей держат и понимают! Они настоящие мужчины! Не этой жидовне чета! Я себя давно человеком не чувствовал под гнетом большевиков, а теперь я — Широпаев — человек! Настоящий русский человек Свободной Руси!
— Король свободной Руси Широпаев Первый! Кланяйтесь, пока не поздно, а то завтра погонят нас как скотину, не успеете порадоваться. Тебя-то, небось, сразу в Москву, короновать, а? — иронично заметил танкист.
— Москва? Жидотатарский город, к черту ее снести надо! Ничего русского там нету. Один вред от Москвы всем русским! Исконная Русь — это Новгород Великий, а вся остальная Рассея — это азиатчина — уверенно ответил коренастый. Спорщик — танкист очень сильно удивился. Сидел, удивленно покачивал головой. Семенов тоже не вполне понял, о чем речь. С чего это Кострома, Ярославль или, к примеру — Вятка — жидовская татарщина?
— Чушь! Киев — мать городов русских. Там — Русь! А все остальное — это нерусь! — так же убежденно заявил квадратномордый и надулся от гордости. Тотчас отозвался сидевший рядом с ним кривоногий мужичок, заявивший, что Киев — самое жидовское гнездо и есть. А если уж смотреть Русь — так это там, где мы, казаки, на югах! И если б не жиды с Троцким, то корню б казацкому перевода бы не случилось.
— Ты ж говорил, что казаки не русские? — удивился коренастый.
— А что — хохлы русские что ли? — ответно изумился кривоногий. Тут возмутился тот. С квадратной мордой.
Спор, возможно бы, и продолжился, но на шум обратил внимание немец, сидевший за пулеметом и ему это не понравилось. Он негромко, но увесисто прикрикнул:
— Ruhe!
Что он сказал, было непонятно, но сейчас же все спорщики притихли. Только неугомонный танкист негромко, но ядовито припечатал:
— Ишь, судьбы страны уже порешали, свободные люди, а стоило немецкому ефрейтору прикрикнуть — сразу языки в жопы засунули, храбрецы освобожденные!
Семенов для себя решил, что делать ему тут нечего, только неприятности будут, да и не понравились ему эти благополучные с виду люди, странные они какие-то, и говорят, не пойми что. Оно конечно в показанных ими листовках каждое второе слово считай было про жидов, но это его не очень волновало, так уж получилось, что евреев в деревне как-то не было, и потому весь накал пропаганды германской мимо Семенова пролетел. Но вот то, что в каждой листовке с пропуском было четко прописано, что обещают хороший уход и питание всем, а сдавшимся — так и особенно хороший уход, это боец цепко запомнил.
