Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— Эх, Алька, — гетман поморщился, секунды три-четыре помолчал, после чего глубокомысленно заметил. — Ты права, как всегда, на сто один процент. Дрожали коленки, ибо присутствовал Его Величество Страх, который суть высшая эмоция, она же чувство — практически не управляемое рассудком порождение таинственной человеческой души. Хотя рассудок при этом подсказывал — чего бояться?! Каждому из нас Свыше предопределена некая роль...

— Например, тебе..? — усмехнулась супруга.

— Например, мне — я точно знаю! — предписано спасти Мир от гороховой плодожорки и жуков-долгоносиков. И пока хоть одна тире один из этих кровожадных тварей угрожает людям доброй воли, мне не суждено ни, как ты говоришь, погибнуть, ни дуба врезать, ни ласты склеить, ни коней двинуть к небесам, ни перекинуться, ни приказать долго жить, ни геройски пасть...

— Пасть... — перебила Алина. — Пасть захлопни, а то каркаешь на ночь глядя! Да и я не лучше...

— Алька, ты потрясающая женщина! — воскликнул гетман.

— Только узнал?

— Нет, серьёзно. Двенадцать лет не устаю тебе поражаться. Мало кто из вашего брата... вернее, сестры, умеет признавать себя неправой, особенно перед лицом, хм, нашего брата.

— И это все мои достоинства?

— Э, зачем такие вещи говоришь?! Достоинств у тебя масса. К примеру, ты не сторонница феминизма.

— Есть такой грех. А посему, раз уж я не сторонница феминизма, и сёстер моих здесь нет, а брат присутствует, то давай-ка, братец...

— Только не Это!!!

Каждый ведь мыслит в меру своей собственной испорченности. А испорченность — качество благоприобретенное. 'Вы знаете, поручик, что такое астролябия?.. Жопа, наверное... А если хорошо подумать?.. Ну, если не жопа, то я уж и не знаю, право слово'...

— Не хочешь — не надо, — резко отодвинулась Алина. — Я и сама могу...

— Вот как?! Никогда бы не подумал.

— И думать нечего, — она встала с кровати, запахнув полы коротенькой пижамы-кимоно. — Двенадцать лет не делала ничего подобного. А раньше часто баловалась этим делом...

— Алька! — гетман даже зажмурился. — Хотя бы не здесь!

— А где? С удовольствием сделала бы это на свежем воздухе, но там уже прохладно.

— Ты с ума сошла!

— Как знать, как знать...

— Глаза б мои не видели!

Минуту гетман так и пролежал с закрытыми глазами, между тем в комнате что-то происходило, причем если и связанное с самоудовлетворением, то вовсе не в интимном смысле. Ну, охи-вздохи, в общем-то, вполне естественны, а вот при чём здесь холодильник?!

— Алька, ты чем там занимаешься?

— М-м-м! А-а-а! Потрясающе! Божественно! М-м-м!

— Алька!

— Ну что ты привязался?! М-м-м! Лимон — это класс! Двенадцать лет даже не нюхала...

— Тьфу!

— И не плюйся, хамло казачье! Моё дело было предложить, твоё — отказаться. Не будучи ленивой феминисткой, я бы не затруднилась и тебе поднести.

— Так я подумал...

— А не фиг думать, когда всё давно придумано! Надо же, старый, немощный, а ещё думать берётся! И о каких материях... Стыдно, товарищ!

— Накажи меня, накажи! — взмолился Александр. — Хотя бы долькой. А лучше двумя. Я выполню любое твое желание!

— Аж целый один раз... Ладно, подползай, мы же не звери!

Стареющие гурманы угомонились только ближе к пополуночи. Пали под натиском не столько юношеской страсти, сколько вполне взрослой изжоги от неумеренного потребления органических кислот, витаминов С, Р и группы В, а также эфирных масел из кожуры подзабытых и потому столь желанных плодов растений рода цитрус семейства рутовых, причём, что характерно, в сахаре. Короче говоря, обожрались, как молодые спаниели.

Александр лежал на спине, вольготно разбросав руки по мягким перьевым подушкам, и вяло поглаживал короткие густые волосы любимой. Сквозь распахнутое настежь окно доносилось похрапывание лошадей дежурной полусотни. В офицерском собрании хор нестройно подтягивал а капелла, как, дескать, любо братцам жить. Одинокий комар, силясь получить доступ к телу, злобно жужжал и бесполезно торкался в мелкоячеистую сеть. От близкого порта, как и от всех без исключения его собратьев, тянуло противоречивой смесью свежести и зловонных миазмов — тины, гниющих водорослей, дизельного топлива, моторных масел и протухшей рыбы. Откуда-то издалека нет-нет да слышался окрик дозорного:

— Поглядывай!

Гетман поглядывал. На спину отвернувшейся к стене Алины. И думал: может, впрямь оставить её в Азове? Под бдительным присмотром атамановых чад. Под покровительством самого Головина. Под защитой стен азовской цитадели... Только ведь не согласится, чертовка! Несмотря даже на то лихо, что уже пришлось хлебнуть в этом походе...

И тут жена как будто прочитала его мысли — развернулась, пристоила голову на груди и шёпотом спросила:

— Не спишь?

— Не спится что-то... Думаю.

— Как бы меня на Дону оставить? Ну-ну, рискни семейным благополучием, — она секунду помолчала, и Александр кожей почувствовал, как губы её растягиваются в сардонической усмешке. — Благополучием, и без того несколько пошатнувшимся по чьей-то, не будем указывать пальцем, милости... С первого дня в такой загул пущусь, чертям в аду тошно станет! Одной молодёжи здесь целых три сотни, не говоря уже о среднем возрасте и людях зрелых.

— А как же имидж? — усмехнулся Александр.

— Имидж наработаю, — 'успокоила' Алина. — По всем донским станицам молва пойдёт.

— Ну, слава Богу, аж прямо камень с души скатился! Хотя кое-какие сомнения остаются... Ты уж прости, мать, но вот так, походя, с кондачка, отпустить тебя в разврат и блуд я, будучи легитимным гетманом и гостем в этих землях, тоже не могу. Вдруг не справишься, опозоришь, подведёшь — как потом людям в глаза смотреть?! Дело-то государственное... Давай-ка проверим на практике твой, хм, творческий потенциал!

— Давай, раз такое дело, — вздохнула супруга. — За ложкой сбегать?

— За ложкой?! Это зачем ещё?

— Ну, ты не маленький, сам должен понимать. Возраст, нервы, нагрузки, излишества разные, неправильный образ жизни, тяжкие думы, опять же...

— А ложку, значит, для 'Виагры' принесёшь, да?

— А ложку, значит... привяжем. Мамочка-а-а!!!

Нам сам великий Случай — брат, Везение — сестра,

Хотя — на всякий случай — мы встревожены.

На суше пожелали нам ни пуха ни пера,

Созвездья к нам прекрасно расположены.

Мы все — впередсмотрящие, все начали с азов,

И если у кого-то невезение —

Меняем курс, идем на SOS, как там, в горах, на зов,

На помощь, прерывая восхождение...

(В.С.Высоцкий)

22-23 августа. Коварный заговор в подарочной обёртке

Объявление в газете: Девушка приятной наружности, 90/60/90, ищет приключений на свои вторые 90...

Помните, дорогой Читатель, детскую песенку со словами 'идёт бычок, качается, вздыхает на ходу...'? Именно такими вот бычками на подкашивающихся ногах вышли к завтраку супруги Твердохлеб. Во всяком случае, уж гетман — однозначно! Спасибо за то недреманной жене и... ну да, и Алёнушке, куда без неё?!

Девушка на цыпочках прокралась в их вертеп перед первыми петухами. Лишь только скрипнула глухая дубовая дверь (с вечера они даже защёлку не задвинули!), Алина тут же демонстративно засопела. Сомкнул веки и Александр, всё же при этом наблюдая сквозь узкие щёлочки, как юная прелестница с донельзя озабоченным кукольным личиком, в одном лишь невесомом полупрозрачном халатике, устраивается на угол кровати. Несколько секунд она растерянно оглядывала 'спящих', как вдруг улыбнулась, и глаза её вспыхнули ультрамариновым пламенем сквозь набежавшие слёзы.

— А вот и врёшь, па, ты не спишь!

— Я не могу врать хотя бы потому, что молчу, как водное позвоночное с непостоянной температурой тела, дышащие жабрами и имеющее конечности непятипалого типа.

— Молчишь, как кто, па? — не поняла девчонка.

— Как рыба... Доброе утро, первый петух!

— Доброе утро! — прошептала она, косясь на 'ма'. — А 'петух' нехорошее слово. Серёжа говорит, что...

По тому, как содрогнулось под лёгким одеялом тело Алины, Александр понял, что она еле сдержала смешок.

— Кореш твой Серёжа у меня точно когда-нибудь договорится! Мы с тобой, дружище, не засижены в местах лишения свободы, и петухи для нас — куры мужского пола. Поняла, курица? — он потянул к себе её холодную ладошку. — Ну, что ещё скажешь? Какие за ночь возникли проблемы? Отчего слезами обливаемся с утра пораньше?

— Да-а, — всхлипнула Аленка, — да-а! Вы мне приснились, вот!

— Да-а, — передразнил её Александр, — это, безусловно, веский повод для рыданий! Мы были с рогами и копытами? Били тебе плетьми? Отобрали дежурную шоколадку?

— Мне приснилось, что вы уехали, вот так! — и от души разревелась. — А меня оставили-и-и ту-у-ут!!!

— Ай, какое несчастье! Как в песне о горестях отступавших на Юг белогвардейцев:

Старого мира последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон...

Алина явно с намёком ущипнула мужа за бедро и будто бы рефлекторно, во сне, передвинулась ближе к своему краю ложа. А вдруг и впрямь собралась уснуть? Да нет, это — вряд ли! Как бы то ни было, желание Алёнушки она предвосхитила точно...

— Я побуду с вами, а, па? — раздался её заговорщицкий шепот.

— Типа, чтоб не сбежали?

— Типа, да! Вот только не знаю, как ма..?

— А ма давным-давно не против ваших шашней, — проворчала Алина в подушку.

— Ой, ма, с добрым утром! — подскочила Алёнка, только было пристроившаяся под боком 'па'.

— Сами вы — с добрым утром! Полуночники хреновы, покоя от вас нет трудящимся массам! Дайте поспать!

И стало так.

Поспать Алине дали.

Александру же — отнюдь! Потому что шаловливые пальчики Алёнки под натужное сопение носика пустились в путешествие по его не в меру обнажённому организму и в какой-то момент, осмелев до неприличия, забрались в такие дебри, что...

Боже, оставь ты меня жить! На работу! Срочно на работу!

Короче, поспать ему утром 22 августа так и не было суждено...

Обильно сервированный завтрак, из всех прелестей которого гетман польстился лишь на простоквашу, по его убедительной просьбе не затянулся — время дорого! — и потому задолго до полудня бродяги-новороссы вновь, как и днём раньше, выстроились на плацу перед осёдланными лошадьми лицом к лицу с азовской молодёжью, старшиной казачества нижнего Дона и делегацией от местных обывателей.

Зрелище вызвало у гетмана смех сквозь слезу. Нос дедушки Кучинского, и без того не слишком-то приглядный — весь сизый, в сеточке мелких прожилок, был похож сейчас на крупную бесформенную картофелину. Ну, бывают такие клубни травянистого растения семейства паслёновых, цветом кожуры похожие на матёрого индейца в обществе бледнолицых братьев или же на свежий налитой кровоподтёк. У Рязанца вокруг правого глаза красовался именно такой... На лицах остальных участников вчерашнего толковища зримых следов рукоприкладства не наблюдалось, зато хватало преждевременных морщин от плотного взаимодействия с подушками, остекленевших глаз и нерасчёсанных, свалявшихся волос. Гетман — немногим, если честно, лучше остальных — прошёлся вдоль их жиденького строя.

— Хороши! Красавцы... Кожелупенко, — остановился перед Рязанцем, — как возвратимся — три наряда на работу в карьере бутового камня!

— Он не виноват, товарищ полковник, — вступился за него Доктор Смерть.

— Ну да, конечно, виновата система! Солнечная... Персонально до вас, хм, товарищ Кучинский, я просто ещё не дошёл. И кто столь же персонально виноват в том, что конфликт с местным населением поимел место быть, я догадываюсь, — гетман в упор поглядел на потрёпанного врача-изувера. — И ведь прав, да, Александр Петрович?

— Ну, что же, выпили... — помялся старикан.

— Это, безусловно, уважительная причина. Какие могут быть претензии? Тут даже впору награждать... Надо же, выпили! Например, лично я вчера спиртное на хлеб намазывал. Куда уж тут в драку лезть?!

Говорить после обжорно-запойного вечера, бурной ночи и неоднозначного утра было тягостно, однако он продолжил воспитательный процесс.

— А я, между прочим, потомственный казак и офицер-десантник, мне на роду написано бить в бубен ближнему при малейшем несогласии сторон.

— Да никого мы не били...

— Да уж вижу! Били вас, и это самое печальное.

— Потому что дура, — проворчал Кучинский.

— Угу, я так и предполагал, что из-за 'дуры'... Персонально и в мелких деталях, уважаемый Александр Петрович, поговорим позже.

Строй дружно захихикал.

— А вы, соколы и соколки, зря смеётесь. Особенно вы, господин Кожелупенко... Весело ему, блин! Не думай, что добрый гетман пошутил насчёт взыскания. Вину кровью смоешь, скула рязанская!

— Рязанец смоет, — подал голос Богачёв. — Он каждый день кровью исходит, как женщина в критические дни.

Гетман как раз подошёл к нему и занял место во главе гостевого строя.

— Не каркай!

— А сам?!

— И я тоже... Что за бодалово вчера назревало? Из-за бабы какой-то...

— Не 'из-за', а от бабы. И не назревало, а реально обломилось.

— Дедушке? — усмехнулся гетман.

— И Рязанцу тоже... Дедушка после десятого стакана решил сходить на блядки. Дошёл до официантки, вдовицы Анюты. И познакомился...

— Вдовых обижать нельзя.

— Да разве добрый Доктор Смерть кого обидит?! Говорю же, просто познакомился. Правда, знакомство начал с того самого места, на котором обычно кончают... И схлопотал. А Рязанец попробовал Анютку оттащить, так она за компанию и ему в пятак накоцала.

— Ну да, она же — дура.

— Не, Старый, нормальная тёлка. Там всё путём, мы с пацанами мировую выпили, дедушка перед Анной извинился, даже, если не брешет, трахнул её. Потом. Два раза.

— За себе и за того парня... А Рязанец?

— А Рязанец на неё шибко обижен — отбила ему в организме самое ценное.

— Да, глаз для разведчика...

— Какой, на фиг, глаз?! У него в штанах яичница! Впрочем, насчёт самого ценного я, пожалуй, погорячился. Касаемо женского полу Слава — не особенно... Стеснительный.

— Ну и дурак! — поморщился гетман. — Он солдат, а случись что, так и вспомнить нечего будет, всех радостей — ириски, лимонад, журнал 'Мурзилка'...

— Ничего, под старость лет навеселится.

— Дожить надо ещё до старости лет. А у нас и до зрелости — никаких гарантий...

— Ты же дожил!

— А я никогда и не отказывал себе в невинных развлечениях.

— Ну да, ну да...

При этом оба посмотрели на Алёнку, и двусмысленный разговор оборвался сам собой.

Весь ближний круг друзей-соратников прекрасно знал, что Богачёв склонен прощать лично себе и людям совершенно посторонним любые прегрешения, однако очень-очень ревностно относится к соблюдению нравственных норм гетманом Александром Твердохлебом. Шаг вправо, шаг 'налево' — побег! Конвой стреляет без предупреждения... Естественно, их 'крепнущие' отношения с Алёнкой не вызывали у Серёги одобрения, пусть даже для него и не было тайной, что, во-первых, удочерение девушки — просто дань традиции, а во-вторых, Алина относится к ней не менее трепетно, чем Александр, и потому прощает им любые вольности. Почему она ведёт себя именно так — другой вопрос. И на вопрос этот даже сама Алина вряд ли сумела бы найти ответ. Наверное, чем чувственнее человек, тем меньше властны над ним разум и общественные нормы. Уж если любит, то плевать ему на всё и вся. А может быть, просто к Алёнушке ни коим образом не применимы человеческие мерки, скажем, понятия 'похоть', 'срам', 'грязь', 'измена', 'прелюбодеяние', 'инцест'. Она — избранница богов! Она... да сколько ей осталось жить?! Старец сказал: 'Надейтесь, вы это умеете'... Вот и надеемся. На сказку. На мираж. На небывальщину. Если быть абсолютно честным. Хотя бы в глубине души, перед самим собой...