В рассказе Дмитрий Дмитриевича сомневаться не приходится. Этот человек предельно объективен и точен в изложении фактов, которые ни разу не опровергали, многие знающие его маститые адмиралы и генералы. Вот, что он рассказал.
Осенью 1950 года на Колыме, в ИТК строгого режима с хитрым названием "Индия", куда Вонлярского под чужой фамилией этапировали для отбытия десятилетнего срока заключения за преступления, которых он не совершал, боевой старшина встретил Александра Ивановича Маринеско.
Тот был осужден на 5 лет по "бытовой статье" и работал в ней нарядчиком. Бывшие моряки "держали зону" и не давали в обиду своего старшего товарища, который пользовался заслуженным авторитетом даже у воров "в законе".
При всем этом, о своих подвигах в годы войны, разжалованный до старшего лейтенанта командир "С-13" никому не рассказывал, жалоб и прошений в вышестоящие инстанции не подавал, и что было у него на душе, никто не знал. Затем Вавилова — Вонлярского перевели на другой лагерный прииск и след Маринеско он потерял.
Об этом отрезке жизненного пути Александра Ивановича знали многие его близкие друзья, которые упоминаются в мемуарах известных подводников и очерках военных журналистов.
Но тогда об этом упоминать было не принято. Их титаническими усилиями имя Маринеско было возвращено из небытия вместе с присвоением командиру спустя 45 лет после подвига, звания Героя Советского Союза.
Завершив свой рассказ, Дмитрий Дмитриевич задумался и, глядя на опушенные инеем ветки старых берез за окном, с расстановкой сказал, (привожу дословно).
"Вот ведь, как получается, ребята.
Дмитрий Донской разбил татар на Куликовом поле, и после этого на Руси возникло крепостное право. Затем Кутузов разбил французов под Бородино — получили еще более жестокий гнет. Мы штурмом взяли Берлин, и по возвращению множество фронтовиков оказалась в Гулаге.
А об остальных вспоминали только 9 Мая, заставляя оставшихся ветеранов шествовать на парадах перед трибунами партийной элиты. Что ж за страна у нас такая..?
Страшные своей правотой слова. Мы с капитаном 2 ранга Иваном Кузьмичем Хариным сидели и прятали глаза.
В этой связи я вспомнил аналогичные по смыслу слова другого Ветерана войны, писателя — фронтовика Виктора Петровича Астафьева, сказанные им всеми любимому народному артисту Георгию Жженову, бывшему сидельцу того же лагеря, где побывал и Вонлярский, на их последней встрече в Овсянке, запечатленной в телевизионном репортаже и показанном в ночное время по нескольким телеканалам в 2005 и этом году.
Они вели свой диалог в скромной квартире Астафьева и на лицах старых друзей уже просматривалась печать потустороннего Мира.
Вот его слова, завершившие беседу:
Жженов: " Знаешь, Виктор, я думаю, что сейчас единственное спасение России в Боге.
Астафьев: "По этому поводу, я тебе Жора, вот что скажу: мне кажется, в свое время Создатель собрал с других планет весь человеческий мусор и определил им для жительства Землю. Вот вам прекрасная планета, живите в любви и дружбе. Не послушали. Сразу же стали грабить, убивать и насиловать себе подобных. Видя такое, Творец ужаснулся и послал им Спасителя. Мы и его угрохали..."
Эти же мысли, после отказа правящей в России элиты прислушаться к его философскому трактату "Как нам обустроить Россию", высказал и писатель-фронтовик, прошедший школу ГУЛАГа, А.И. Солженицын.
Обратите внимание, как и судьбы, суть их высказываний едина.
Пока не поздно, нужно возвращать все на "круги своя".
А знаменитую "С-13", которую до последнего отстаивали убеленные сединами адмиралы и последние моряки экипажа Маринеско, благодарные потомки отправили на слом. Очень уж прочный металл был — хорошие иголки получатся.
К сведению, немцы, своему "Вильгельм -Густлову", памятник в Киле поставили. Спасибо им, это памятник и "С-13".
Но не будем пессимистами, моряки поймут. Впервые, после лихолетья девяностых, наши надводные корабли и подводные ракетоносцы снова вышли в Мировой Океан. А с ними и Александр Иванович Маринеско...
"Как рождаются мифы"
Сидим с приятелем на даче после бани и пьем водку. Он капитан 1 ранга, в прошлом командир подводного ракетоносца. По телевизору показывают очередную передачу об НЛО из цикла "Затерянные миры".
— Хрень это все, — говорит приятель, когда передача заканчивается.
Однажды у меня на стрельбах был такой случай. Место пуска обозначено над банкой Рокуэл, где глубина всего семьдесят метров. Вокруг до дна километры, а тут мелководье, и именно с него нужно стрелять.
Почему начальство выбрало то место, не знаю. Но приказ, есть приказ. Прижались кое-как к скалам и ждем команды. Получили. Я взял ключ "на старт", и тут как раз прямо над нами возник транспорт. Едва прошел, мы и пальнули. Представляю состояние его команды: 4 часа утра, над океаном полная тишина — и вдруг со страшным ревом прямо за кормой вздымается столб воды и пламени. А потом возникает воронка. Вот тебе и еще один НЛО...
"Характеристика"
Сижу в секретной части штаба дивизии и изучаю личные дела офицеров. В одном представление:
"...Отличник боевой и политической подготовки, мастер военного дела. Грамотно руководит личным составом вверенной ему боевой части. Говорит мало и бессмысленно..."
И ниже резолюция: "достоин присвоения очередного воинского звания — капитан 3 ранга".
"Зимняя дорога"
Подойдя к заснеженной пристани, катер ткнулся бортом в обледенелые кранцы и с него подали узкую сходню. Затем на берег, скользя по мерзлому дереву и отворачивая лица от колючего ветра, сошли немногочисленные пассажиры и заспешили в сторону портового КПП. Оттуда, предъявив документы, они направились к расположенной неподалеку автобусной остановке.
Когда я подошел туда последним, все молча стояли у деревянной будки и рассматривали пришпиленное к стене объявление "В связи со штормовым предупреждением, все рейсы отменены".
— М-да, — мрачно изрек рослый капитан-лейтенант в шинели с барашковым воротником и таким же, как у меня, черным кейсом в руке. Дела-а...
— И что ж нам теперь делать? — ни к кому не обращаясь растеряно сказала молодая симпатичная женщина в шубке и с чемоданом, к которой испуганно жалась маленькая девочка в красном комбинезоне и меховой шапочке с помпоном.
— Придется добираться на перекладных, дочка, — ответил ей пожилой капитан 3 ранга. Тебе, кстати, куда?
— Во Вьюжный, — вздохнула женщина. К мужу.
Еще двое пассажиров — коренастый майор медицинской службы и средних лет дама в дубленке, судя по всему, муж и жена, о чем-то тихо совещались.
— Ну что, кто со мной? — сказал капитан 3 ранга, отвернув уши шапки и кивнул в сторону жилого городка.
Через минуту все пассажиры, прихватив вещи, двинулись вслед за ним.
Миновав центральную улицу с редкими машинами и прохожими, мы вышли к расположенному на окраине второму КПП, со скучающим у шлагбаума матросом в тулупе и почти сразу остановили следующую в попутном направлении машину. Это был видавший виды трехосный "ЗИС", с деревянным, наполовину затянутым брезентовым тентом, кузовом.
Женщины с девочкой сели в кабину к водителю, а мы забрались в кузов и расположились на каких-то ящиках.
— Трогай! — хлопнул капитан капитан-лейтенант рукой по кабине и грузовик, взревев двигателем, стал набирать скорость. В кузове изрядно трясло, под брезентом гулял ветер, вдали исчезали огни тянущихся вдоль залива домов и строений.
Километров через тридцать, углубившись в безлюдную тундру, автомобиль замедлил ход и остановился на развилке.
Мы с капитан-лейтенантом спрыгнули наземь, после чего "ЗИС" свернул влево, в сторону уходящей к горизонту гряды.
— Ну что, двинем дальше? — сказал мой спутник, подымая воротник шинели.
— Давай, — ответил я, и мы пошагали по главной, идущей между сопок дороге.
Между тем ветер стих, небо очистилось от туч и на нем заблестели первые звезды.
Пройдя пяток километров мы решили немного передохнуть и остановились на обочине, рядом с обломком скалы. Там я угостил Сергея — так звали капитан-лейтенанта сигаретой, а затем, мы хлебнули спирта из оказавшейся у него фляжки и закусили снегом.
Потом снова скрип снега под ботинками, наши длинные тени на дороге и тишина полярной ночи.
У второй развилки нас догнал идущий в сторону гарнизона Сергея бензовоз и, пожав мне на прощанье руку, он влез в кабину.
Оставшись один, я поглубже нахлобучил шапку и, сжимая в руке кейс с полученными в Североморске "секретами", двинулся дальше. В том, что рано или поздно меня кто-то подберет, сомнений не было. Так издавна заведено на Севере.
А полярная ночь набирала обороты. В высоком небе появилась луна, россыпи звезд стали четче и гуще, снег блистал первозданной чистотой.
Внезапно где-то в недалеких сопках родился тоскливый и протяжный звук, застывший на высокой ноте.
— Волк, — мелькнуло в голове, и я застыл на месте.
Через минуту звук возник снова, и стал еще более длительным и тоскливым.
Поставив кейс у ног, я сдернул с руки перчатку, извлек из упрятанной под шинелью наплечной кобуры "ПМ" и, передернув затвор, сунул в карман. Полярный волк не шутка и хотя по слухам на людей нападает редко, такое в нашем гарнизоне было.
Несколько лет назад одна из лодок стояла в ремонте на расположенном неподалеку судоремонтном заводе. В сопках появились волки и, возвращаясь ночью после вахты, офицеры стали брать с собой кортики. На одного из них напал волк и тот каким-то чудом заколол зверя. Впоследствии из волка сделали чучело, которое и поныне стоит в поселковой школе.
Вспомнив тот случай, я беру кейс, и с опаской поглядывая на сопки, шагаю дальше. Наконец где-то далеко, позади, слышится едва различимый шум мотора и появляется яркий свет фар. Я останавливаюсь, схожу на обочину и жду.
Когда громадный, идущий порожняком "КРАЗ" оказывается неподалеку, голосую. Машина останавливается метрах в десяти впереди, и я бегу к ней.
— До Гаджиево подбросишь? — открываю дверцу.
Сержант — водитель молча кивает головой, и я забираюсь в кабину. В ней тепло и пахнет соляром. Из висящей на приборном щитке "Селги" тихая мелодия оркестра Поля Мориа.
Сержант выжимает сцепление, переключает скорость и грузовик трогается с места. В свете фар под колеса ложится белая лента дороги, ровно гудит двигатель. Мы молчим, слушаем музыку и думаем каждый о своем. Потом я угощаю сержанта сигаретой, и он с удовольствием закуривает.
К гарнизону подъезжаем через час. В сотне метров от КПП, в окне которого теплится свет, водитель останавливается, я вручаю ему пару пачек сигарет (деньги давать не принято) и, пожелав счастливого пути, выбираюсь из кабины.
Взревев мотором, "КРАЗ" направляется в сторону идущего вдоль залива серпантина, а я спускаюсь по дороге к поселку. По пути поддергиваю рукав шинели и смотрю на часы. Половина четвертого утра.
Что ж, неплохо. До службы еще успею вздремнуть.
"Бой"
Два часа ночи. Белесый шар солнца завис над темной грядой сопок за заливом. На водной глади, в легком тумане, покачиваются спящие чайки. Тишина.
Поднявшись наверх, я стою на узком обводе рубки и с наслаждением вдыхаю йодистый запах моря. Потом ступаю ногой на трап и схожу на пирс.
С его дальнего конца, где маячат какие-то тени, мне навстречу движется облаченная в канадку и сапоги, неуклюжая фигура с автоматом на груди. Это верхневахтенный Витька Иконников.
— Не спится? — зевает Витька подойдя ближе и просит закурить.
Я достаю из кармана пачку "Беломора" и он тянет оттуда папиросу.
— А там кто? — киваю в конец пирса.
— Гордеев с Алешиным, — чмокая губами, раскуривает папиросу Витька. Рыбу ловят.
Когда я подхожу к сидящим на парапете рыбакам, которые тупо пялятся на опущенные в воду "самодуры", откуда-то появляются несколько собак и дружелюбно помахивают хвостами. Самая большая из них, серая пушистая хаска, сладко потягивается и чихает.
— Здорово, Бой, — приветствую я пса и протягиваю руку.
Тот весело скалится и шлепает лапу в мою ладонь.
— Молодца, молодца — бормочу я и треплю пахнущий псиной, собачий загривок.
Потом сажусь рядом с парнями и наблюдаю за процессом ловли. Время от времени они выдергивают из воды небольших рыбешек, бросают собакам и те неспешно их съедают.
Бой и его приятели, часть стаи, что живет в гарнизоне. Все они когда-то были привезены офицерами и мичманами из отпусков, а потом волей случая, оказались на улице.
И житье тут у собак привольное. Целыми днями они носятся по поселку, навещают базовый камбуз и очень любят встречать возвращающиеся с моря лодки.
Как только какая из них появляется в заливе, тоскливо завывая сиреной, стая возникает на ближайших скалах и молча наблюдает за кораблем. А некоторое время спустя, когда на нем остается лодочная вахта, несколько псов, преодолев колючее заграждение и ограду КДП, обязательно появляются на пирсе.
У нас это Бой, со своей подругой колли и еще двумя приятелями. Собак мы встречаем неизменно доброжелательно и всегда чем-нибудь угощаем. Как правило, это сахар, галеты или югославский паштет. Потом, в зависимости от настроения, они либо остаются на пирсе, скрашивая одиночество верхней вахты, либо убегают в поселок по своим собачьим делам. И все время, пока лодка в базе, лохматые друзья навещают нас регулярно. И вовсе не из-за подачек. Северные собаки горды и независимы.
Посидев немного с ребятами, я иду на лодку — вздремнуть до подъема флага. Бой провожает меня до трапа и, лизнув на прощанье руку, возвращается назад.
А через неделю в зазеленевших сопках слышны автоматные очереди. По приказу коменданта, взвод охраны с бербазы, расстреливает собачье лежбище.
Когда мы в очередной раз возвращаемся с моря, на прибрежных скалах пусто. И Бой с колли к нам больше не приходят.
"Увольнение".
Весна. Эстония. Атомный учебный центр Палдиски. Здесь проходят переподготовку экипажи атомных подводных лодок Северного и Тихоокеанского флота и в том числе наш, готовящийся к испытаниям нового ракетного крейсера. С утра до вечера мы корпим в классах, на "циклах" и полигонах, где военные умы Центра вбивают в матросские головы необходимые знания и навыки.
В середине мая отцы-командиры отпускают нас в первое увольнение в город.
От всех боевых частей и служб по одному человеку — старослужащему, от минеров меня, как единственного представителя срочной службы.
Одетых в форму "три", благоухающих одеколоном счастливцев отводят на плац перед КПП и вместе с моряками из других экипажей, тщательно осматривают. Десяток флотских стиляг, в непомерно широких клешах и зауженных форменках, офицеры возвращают назад для переоблачения, а с остальными проводится инструктаж о правилах поведения в городе. Из него следует, что нам запрещено пить, курить, нецензурно выражаться в общественных местах, а также вступать в конфликты с местным населением и представителями других родов войск.
Затем следует команда "Вольно, разойдись!", и около сотни моряков радостно вываливают за ворота части.
