"Убить героя!" - 2012 г

Крестьяне опустили головы, не решаясь смотреть на монахов в серых рясах. По периметру толпы бродят, как надзиратели, или как волки около овечьего стада, помощники монахов. Скалят пасти, зыркают тупыми глазами, ждут, когда можно будет схватить кого-нибудь, вырвать из стада и сожрать на потеху себе...

Инквизитор поднялся, медленно направился к людям. Пальцы перебирают четки с крестом, слышен их тихий цокот. Проходя мимо крестьян, инквизитор на миг застывал, буравя взглядом несчастного. Тот крупно дрожал, обливался потом, но монах всякий раз продолжал идти.

Я вдруг увидел симпатичную девушку. Черноволосую, аккуратную, чистенькую в грязном мире средневековья. Умненькое лицо, внимательные зеленые глазки с неуловимой веселой искоркой. Я почти наяву услышал ее задорный смех, звонкий и заразительный. Такие девушки всегда бывают первыми и желанными на крестьянских праздниках, больше и лучше всех танцуют.

Сердце екнуло, защемило от непонятного предчувствия. И я почти не удивился, когда инквизитор вдруг остановился. Девушка шарахнулась назад, но застыла, задрожала всем телом, будто кролик перед удавом.

Монах выбросил вперед палец и закричал визгливо:

— Ты!.. это сделала ты!

Ряды крестьян разом взорвались гневным шепотом:

— Мария?.. Она кашляла на проповеди — в нее вселился бес!

— У Марии рыжая дочь! Она изменяла мужу с дьяволом!

— А родимое пятно у кузнеца, ее мужа? Это чертова печать! Да он и сам в кузне с духами братается...

Монах удовлетворенно кивнул, сказал негромко:

— Наружу ее, и мужа прихватите...

Девушка охнула в испуге, когда два дебилоида подхватили ее под руки, потащили на улицу. Она повисла у них на руках, как пойманная птица. Глаза стали огромными, зрачок почти полностью заполнил радужку, но... она молчала! Толпа селян жалась к стенам, пропуская. Потом все разом повалили следом.

Я вышел последним. Вечерняя прохлада вдруг обожгла космическим холодом, кожа покрылась мурашками. Небольшая площадь перед капеллой окружена народом. Напротив дверей капеллы поставлена повозка инквизиторов, коней увели. Двое монахов таскают оттуда мешки и сундуки, помощники торопливо зажигают факелы. Я со страхом почувствовал настроение толпы: животная радость, облегчение, жажда крови! Те, кто вчера жил под одной крышей теперь готовы убить собрата только для того, чтобы сбросить с себя подозрение! Может быть, даже среди этой толпы есть те, кто еще вчера клялся девушке в вечной любви!

"Надо что-то делать! — подумал я лихорадочно. — Нельзя, чтобы по моей вине что-то опять произошло!"

Помощники инквизиторов выволокли девушку на площадь, замерли статуями в центре, поддерживая несчастную под локоть. В толпе на миг возникло движение, послышались ругательства и проклятия. Толпа с одного краю раздвинулась, пропуская еще двух мордоворотов, они выволокли молодого мужчину.

"Кузнец — муж Марии!" — промелькнуло в моей голове.

Мужчину швырнули к девушке, тот едва не упал, повис на ее руке. Толпа разрывалась:

— Шлюха! Колдун! Ублюдки!

— А у меня вчера теленок издох! — проорала дебелая бабка, размером с корову. Ей тут же завторил дед:

— А у меня спину свело, уже третий день мучаюсь!

На деда зашикали, кто-то злопамятно выплюнул:

— Молчал бы ужо, старый хрыч, как медовуху с Диком жрать, так ничего не болело...

Я отступил на шаг. Криками ненависти буквально обжигало, стало тяжело дышать, будто воздух наполнился ядом. Крестьяне сейчас похожи на пауков в банке, или, вернее, на бешеных псов, что готовы друг другу глотки перегрызть!

В центр вышел отец Ансельм, в руке трещит факел. Ветер подхватывает искры, багровые отсветы зловеще окрашивают старческое лицо. Кажется, что вместо глаз у старика черные провалы, где пылают тысячи костров.

— Тихо! — инквизитор поднял факел. Голос старика обрел неожиданную мощь, весь пропитан силой. — Молчите же, несчастные! Ибо вы все виновны!

Наступила такая тишина, что стало слышно, как в запертых будках поскуливают дворовые псы. Крестьяне опустили головы, на лицах печать страха. Я содрогнулся от отвращения — только что они готовы были убить своих земляков, а теперь вновь примерили маску смирения. Вспомнили, что смерть, принявшая облик инквизиторов, еще не насытилась. Вот-вот может потащить в круг еще кого-нибудь.

Я вздрогнул, откуда у меня такие мысли? Я же сам стою в толпе. Стою и ничего не делаю для помощи кузнецу и его супруге. Наблюдаю за театром абсурда, как привык видеть по телевизору кровавые бани типа "Кошмар на улице Вязов" или обзор ДТП за неделю.

— На ваших глазах цветок зла распустился в душах этих людей! — оборвал мои мысли инквизитор. Его голос полон укора и скорби: — Вы знали об этом, но молчали на проповеди! Вы видели этих людей, но не пытались спасти... это ужасно, моя душа содрогается, ибо нет греха страшнее, чем трусость и попустительство!

Селяне с испугом смотрели на инквизиторов. Те ждали терпеливо, не шелохнувшись, но даже мне, стоящему вдалеке, было не по себе от пристального и тяжелого взгляда. Из-под капюшонов не видно кто из четверки серых братьев куда смотрит. Казалось, что это один взгляд некого страшного существа, в чьих силах судить, мучить, а после растоптать.

Один из монахов шевельнулся, прозвучал сухой старческий голос:

— Все мы находимся под неустанным взором Бога... и всем предстоит отвечать, как сейчас ответит она... — инквизитор повернулся к девушке, осветил факелом ее лицо. Голос смягчился: — Всевышний наставляет нас, дает закон и шанс искупить грехи. Если тебе, крещеная дочь, нареченная именем Мария, есть что сказать — говори.

Женщина вздрогнула, подняла голову. В ее глазах застыл страх, а голос полон мольбы и надежды:

— Святой отец, клянусь Иисусом, я никогда...

— Не клянись! — отрубил отец Ансельм. — Не увеличивай грехов своих, дщерь!

Второй инквизитор ласково прошептал:

— Раскайся, дочь моя. Ибо перед Богом все равны, но ценнее всего та душа, что искренне раскаялась и вернулась на правый путь. Исповедуйся мне...

Мария переводила взгляд с одного монаха на другого. Глаза утратили разумное выражение, раскраснелись, по пухлым щечкам градом катились слезы. Кузнец же наоборот, выглядит гранитной глыбой. Смотрит себе под ноги, брови сошлись на переносице.

— Говори! — голос отца Ансельма стал резким, как удар бича.

— Я не...

— Не надо врать, — снова оборвал второй. Казалось, что он сейчас заплачет, так искренне выглядит огорченным. — Скажи правду...

— Говори!

В глазах Марии такая мука и страх, что я опустил взгляд. Ясно же, что ее сейчас заставляют оговорить себя.

— Я... я... я была с пилигримом... — зашлась рыданиями девушка.

Толпа взревела, на голову несчастной призывались проклятья, сыпались ругательства. Кузнец вздрогнул, будто от удара, остро взглянул на супругу. Вдруг метнулся в сторону, намотал на кулак роскошные волосы Марии, рванул. Девушка закричала от боли, рухнула в пыль. Кузнец рванул сильнее, ударил супругу лицом о землю, потом еще.

— Тварь, нечестивая шлюха! — заорал он.

Подскочили помощники инквизиторов. Один врезал дубиной кузнецу в поясницу, второй ловко скрутил ему руки. Несчастного рогоносца оттащили. Мария осталась лежать на земле. Красивое лицо испачкано грязью, из опухшего разбитого носа струится кровь, волосы всколочены.

— Сюда бы паладинов! — вдруг прорычал сквозь зубы Ульв.

Я взглянул с непониманием.

— Паладинов?

Ульв отвернулся, все так же сквозь зубы процедил:

— Паладин бы ни за что не обратил бы внимания на инквизиторов, спас бы людей. Паладины — высший сан рыцаря, когда воину от Господа бога являются откровения. Им он и следует, верша добрые дела, невзирая на титулы и ранги. У них суровые обеты, отличная школа боя, это самые опасные противники. Даже король и церковь к паладинам относятся с почтением и не допускают спора. Паладины могут пользоваться силой Господа, творить чудеса... а эти же... Даже мы такого не делали, — с ненавистью прошипел Ульв.— Они лицемеры и сволочи!

Я с непониманием оглянулся. Что не так? В исторических книгах и фильмах инквизиция так и выглядит. А здесь вообще все должны быть привыкшими к подобного рода действиям.

— Они не имеют права их казнить! — люто сказал Ульв. — Обязанность монахов возвращать согрешившее чадо Церкви в ее лоно! А, если еретик отказывается от Христа, Церковь просто лишает его своего покровительства. Это уже жестоко, когда от еретика отворачивается весь христианский мир. Но не казнить! Еретики не принадлежат Церкви, как неверующие! Они не в ее власти!

Я кивнул. Конечно, формально варвар прав. Но как быть, когда еретик оказался на землях христиан, что могут часами рассуждать о боге и всепрощении, но с радостью посмотрят на человекоубийство? Как и всегда — или убить его, или крестить. Иначе ересь распространится, уменьшится власть Церкви, непоколебимые устои покачнутся. Именно с этой целью христиане и яростно уничтожают несогласных, жгут философские библиотеки, а авторов предают огню. Вера и Церковь — вечны, и сомнению не подлежат...

Инквизитор покосился на нас с варваром. Оказывается, в деревне полная тишина, только тихо рыдает девушка на земле. Варвар выругался сквозь зубы, круто развернулся и скрылся в вечерней мгле.

Один из монахов проводил воина нехорошим взглядом, будто прицеливаясь, но его отвлекли. Подошел отец Ансельм, заглянул в бумагу, где монах протоколировал допрос еретиков. Его голос прозвучал странно шепеляво, и даже, как будто, сладострастно:

— Добро, запиши, что крещенная именем Мария созналась в колдовском обряде, прелюбодеянии и совершении черной мессы...

Из толпы крестьян вновь послышались выкрики:

— Про колдовство спросите, что она еще, тварь, делала?

— Мы недавно дриаду изловили, да к орешнику на голодную смерть приковали. Это ее рук дело?

— А у меня...

Инквизитор воздел руку, сделал знак помощнику. Тот подхватил Марию, поставил на ноги. Монах ласково спросил:

— Исповедуйся, дочь моя, что за черное колдовство ты готовила? Какие снадобья, яды? Кто научил тебя этому?

Девушка подняла избитое и заплаканное лицо, разлепила опухшие губы и простонала:

— Не готовила я колдовства... не совершала богомерзкие деяния...

Голос инквизитора стал строже:

— Но по свидетельству пилигрима ты опоила и околдовала его! Не греши боле, дочь моя, не возвеличивай ложь...

Мария вскинулась раненой птицей, сдавленно выкрикнула:

— Сам он ко мне полез, сам! Когда я ему трапезничать поднесла...

— Да она издевается над нами! — вдруг завизжал староста. — Искушает...

— Не она! — возвысил голос инквизитор. — Бес говорит в ней.

Толпа заволновалась, вдруг пропустила вперед молоденькую девчушку лет десяти. За ее пышные рыжие локоны крепко держал мордоворот, толкал вперед. У меня сжалось сердце при взгляде в ее глубокие зеленые глаза, наполненные страхом и ужасом.

Мария увидела ребенка, вскрикнула. Кузнец сжал кулаки, отвернулся, но к нему подошел отец Ансельм.

— Что скажешь ты, Бертран? И против тебя есть бумага, свидетели говорят, что в кузне с дьяволом споришь, кто кого в мастерстве переплюнет! Говори, совершала ли на твоих глазах Мария колдовство? Говори, не пятнай душу ложью!

Кузнец потемнел лицом, на шее вздулись вены. На лице отразилась мука, изнурительная внутренняя борьба. Он сдавленно сказал:

— Совер... шала...

— Что?

Кузнец сглотнул, громче сказал:

— Совершала!

— И яды готовила, и рыжую дочь от нечистого поимела? — вкрадчиво спросил инквизитор.

Кузнец вздрогнул, стрельнул глазами на девочку, которая билась испуганной птицей в руках мордоворотов, и отвел взгляд.

— Уже не знаю, отче, мой ли это ребенок... решать вам, может и от нечистого... — едва слышно сказал Бертран.

Мария вскочила, закричала безумным голосом:

— Что ты говоришь, несчастный?! Зачем врешь?! Ты же знаешь — твой ребенок, его хоть не губи, как меня предаешь...

— Ведьма, — тихо выплюнул кузнец. — Тебе ли говорить о предательстве?!

Толпа взревела, от ее крика в ночном небе испуганные нетопыри метнулись прочь. Но отец Ансельм, столь умело управляющий толпой, кивнул писарю:

— Debita animadversione pupiendum...

И тут же его глас наполнился бушующей силой и перекрыл ропот толпы:

— Бочку сюда!!

У меня от происходящего голова шла кругом, мысли путались. Я с непониманием огляделся. Какую бочку? Что они задумали?!

На пятачок перед капеллой выкатили огромную бочку, метра два диаметром, я даже не знал, что такие существуют. Что в ней можно солить, корову? Но поток дурацких мыслей оборвался, меня бросило в жар, потом в холод.

Крестьяне, как трудолюбивые муравьи, тянули хворост, каждый норовил внести свою лепту. Даже старухи тянули вязаночку. Готовили заранее?!

Женщину и ее супруга подхватили под руки, потащили к бочке. Мария завизжала, от истошного крика сердце всхлипнуло, кольнуло.

— Ребенка за что?!! Пощадите, люди!! — верещала девушка.

Кузнец попытался вырваться, с непониманием орет, но помощники инквизиторов вытащили дубинки. Ударили в лицо, в пах. Кузнец захлебнулся криком, изо рта брызнула кровь. Толпа беснуется и вопит. На несчастную супружескую чету сыпались проклятья, кто-то не утерпел и ударил ногой. Марии в лицо вцепилась ногтями беззубая старуха, а, когда ее попытались оттащить, люто плюнула в глаза девушки. Неожиданно заорала рыжая девочка — одна из женщин вцепилась ей в волосы. Рванула так сильно, что в руке остался кровоточащий кусок кожи с волосами.

Меня колотила дрожь, кружилась голова, и не хватало воздуха. К горлу подступила тошнота, я ощутил, что теряю связь с реальностью.

Вокруг паника, хаос, все орут так, что от крика взрывается череп!!

Марию связали, запихнули в бочку. Следом швырнули, как мешок с картошкой, кузнеца и девочку. Сквозь беснующуюся толпу пробился отец Ансельм с факелом в руке.

— Отче, за что меня?! — взмолился кузнец. На окровавленном лице мука, из глаз катятся слезы.

Инквизитор негромко сказал, но так, что даже я услышал:

— Ты попустительствовал злу! На твоих глазах супруга предавалась греху с лукавым, родила богомерзкого инкуба, а ты — молчал. Так пусть же очистительное пламя возьмет ваши тела. Смиритесь, ибо тело — тлен! Сквозь страдания пройдут ваши души, и очищенными предстанут перед Его очами...

Он замолчал на миг, и свистящим шепотом с ненавистью выплюнул:

— Я отпускаю вам грехи...

Кузнец заверещал неожиданно тонким, бабьим голосом, когда факел инквизитора упал на гору хвороста. Толпа взревела, в разгорающийся костер полетели десятки факелов. Хворост вспыхнул, будто туда плеснули напалмом. Девочка взвизгнула, пламя перекинулось на пышные рыжие волосы. В мгновение ока охватило всю голову.

Неожиданно, сквозь взметнувшееся пламя Мария увидела меня. Наши взгляды пересеклись, она закричала:

— Помоги, рыцарь! Помоги!!! Ты же можешь! Помоги ей!..

Мне показалось, что я попал в костер вместе с ней, настолько яростно меня обожгло изнутри. Одновременно все мое тело застыло, будто швырнули в жидкий азот. Я хотел отвернуться, но тупо смотрел в огонь. Там уже не видно лиц, от высокого пламени свинцовые тучи окрасились пурпурным, дым очернил небо. Ноздрей коснулась нестерпимая вонь горящей плоти и жира.