— Я пленник.
— Мм-м-мм...
— Герханская падаль.
— Великий Космос! — застонал я, — Ты что, издеваешься надо мной?
Он хмуро глядел на меня исподлобья, опустив голову. Катер ему...
— Да, ты пленник! Я не имею права устраивать тебе экскурсии по планете!
Он шевельнул бровями.
— Я за тебя отвечаю! Головой в том числе!
Он шмыгнул носом.
— Я тебе не нянька, понял? Я герханец? Да, черт возьми! Самый настоящий! Я не собираюсь вытирать тебе сопли. Понял?
Он не ответил, пожал плечами и повернулся к выходу. Я почувствовал, как растягивается, вот-вот грозя оборваться, связывающая нас паутинка. И я ничего не мог сделать. Разве что смотреть ему вслед.
Он остановился, не дойдя полуметра до двери. Даже не остановился, просто замер на секунду, не успев опустить ногу. Я понял, что он увидел и почувствовал себя очень глупо.
У самой двери, защемленное в вентиляционном отверстии громоздкого, отключенного сейчас, вычислительного блока, этого неуклюжего серого куба, торчало перо. Обычное белое перо, немного разлохмаченное по краю, потерявшее всю свою былую красоту, ставшее сухим и ломким. Оно уже не блестело — как высохший камешек, оно утратило свое былое очарование, пахнущее морем, уже не казалось дерзким. Просто белое перо, дрожащая веточка цвета вытертой и отполированной слоновой кости.
Он смотрел на него только секунду.
И столько же я смотрел ему в глаза. Я видел, как темнеют изумрудные звезды.
Он шагнул за порог, сутулый, с лезущими в глаза волосами.
— Завтрак, — сказал я громко.
Он повернулся.
— Завтрак?
— Угу. Завтрак и ужин. Каждый день. И еще кофе для меня. И еще будешь носить мне карандаши и сигареты.
Он гордо вскинул голову. Царственный огонек осветил радужку глаз, глаз, в которые я не мог смотреть.
— Я не слуга!
— А я не экскурсовод. Если будешь себя хорошо вести, через пару дней возьму тебя с собой в море. Покажу ближайший архипелаг. Но только если...
— Я понял, герханец.
И он ушел. А я опять взялся за карандаш. Но цифры еще долго не могли найти точки сцепления в моей голове. Может, потому, что перед моим внутренним взглядом еще долго стояло что-то другое.
Через три дня спутник стал подавать признаки жизни. Бледный от недосыпания, я заканчивал тестирование входных каналов и чувствовал, что глаза у меня слипаются. Последние сутки я работал только на кофе и сигаретах, так что под конец мне уже казалось, что мои внутренности состоят только лишь из бурого кофейного осадка и сигаретного пепла.
Но спутник отвечал, я умудрился все сделать верно. Включился модуль двухсторонней связи, я задал интерфейсному блоку несколько стандартных задач и теперь смотрел, как быстро сменяют друг друга цифры на экране. Кажется, у меня все получилось.
Я слишком устал чтобы радоваться. Радость от таких побед больше похожа на глубокое похмелье, чем ликование. Хотелось упасть лицом вниз на кровать и позволить своему телу отключиться. Хотя бы на сутки.
"Хорошая работа, — одобрительно сказал голос, — Я думал, у тебя уйдет пара недель".
"Мне повезло. Я вовремя нашел ключ".
"Естественно. Ведь у тебя есть муза".
Я слишком устал чтобы ругаться сам с собой. Взъерошил волосы, превратившиеся в щетку, допил остывший кофе и спустился на кухню. Там было тихо, я не сразу сообразил, что за стенами маяка раннее утро. Такое раннее, что серый свет, проникающий сквозь стекла, выглядит ненастоящим, туманом перед глазами. Я поморщился. Запах рассвета не освежал, от него еще больше слипались глаза.
Мясо, две порции мяса и пара чашек чая. Потом спать.
— Ты закончил.
— Великий Космос... — я оступился от неожиданности, ударился босой ступней о косяк и мысленно добавил еще несколько выражений.
Котенок невозмутимо восседал на моем любимом стуле, глядя на меня снизу вверх. Пушистая челка скрывала половину его лица. На минуту мне хотелось коснуться ее пальцами, отвести в сторону. Может, чтобы увидеть его глаза.
— Ты закончил, — повторил он холодно, я видел, как скривились губы, — Мы договаривались.
— Фу ты, черт... Договаривались... Стой! — я приложил ладонь к собственным губам, — Только не надо больше про лживых герханцев. Наслушался.
— Ты обещать, — медленно сказал Котенок.
Он был готов встать и выйти. Без слов и не оглядываясь. Я с трудом удержался от раздраженного зевка.
— Я же не говорю, что отказываюсь от своих слов! Но, может, не обязательно выходить с рассветом?
Котенок смолчал. Поправил волосы, отчего я какое-то мгновенье видел кусочек его лба и нос. Я вздохнул.
— Я хочу поесть сперва. И... надо осмотреть "Мурену", подкачать топлива.
— Я могу помочь.
Мне показалось, что я ослышался. Возможно, это прошелестел ветер вдоль стены или зашуршала занавеска. Возможно, и слуховая галлюцинация, я не спал почти двое суток...
Наверно, у меня был дикий вид, потому что я увидел за волосами удивленно глядящий на меня глаз.
— Я могу помочь тебе с твоим кораблем.
— Ты не разбираешься в кораблях такого типа, — единственное, что нашелся сказать я.
— Я могу носить вещи.
Словно в подтверждение своих слов он напряг руки. Я знал, что они способны не только управляться с вилкой. Впрочем, вилкой-то как раз Котенок себя не отягощал.
— Что? — нетерпеливо спросил он.
&;nbsp; — Не слышал чтоб ты предлагал помощь раньше.
Он хмыкнул и вышел. Я озадаченно посмотрел ему вслед. "Я могу помочь"?.. Не верилось, что эти слова были порождены этими же губами. Помочь...
— Вот дела, — сказал я вслух, чувствуя себя еще глупее, — Ну и ну, Котенок.
Пытается подлизаться? Нет, невозможно. Только не он. Лукавит? Усыпляет подозрение? Этот дикий зверенок? Глупость какая. Не в его это духе. Скорее он перегрызет мне глотку, чем станет унижаться, рассчитывая заслужить мое доверие.
"Ты хорошо его знаешь?"
"Достаточно чтобы судить о некоторых вещах".
"Кажется, ты уже считаешь, что видишь его насквозь. Странное дело, раньше эта уверенность рождалась у тебя только после..."
"Заткнись, ублюдок. Я не прикоснусь к нему."
"Конечно."
"Он захотел помочь. И мне показалось, это была не просто фигура речи."
"Ты все еще веришь в то, что от него можно ждать чего-то? Забудь про лисенка, Линус, это было давно и не
здесь. Он не лисенок. Не мучай его и не издевайся над собой".
"Может, он сам тянется ко мне. Он одинок, безумно одинок. Наверняка, в родном мире ему было немногим легче.
Возможно, он подсознательно сам ищет тропу ко мне."
"Ты льстишь себе и сам это понимаешь. Ты не тот человек, к которому будет тянуться юный варвар. Даже со смазливой мордашкой."
"Он предложил помощь".
"Он рассчитывает, что с помощью тебя сможет добраться до суши, где будет проще удрать. Он так и не поверил тебе на счет того, что отсюда некуда бежать."
Это было не лишено смысла. Вполне может быть, что Котенок ищет путь просто покинуть маяк. Или даже захватить катер. Он уже знает, что здесь только одно судно, случись что с ним — я не смогу пуститься в преследование. Что ж, если так, это самая глупая из всех его затей. Но я дам ему то, что обещал.
Я покажу ему землю.
"Мурена" отошла от берега неспешно, сонно. Ее большая туша еще не успела нагреться, металл палубы был лишь едва теплым. Но она быстро оживала, вибрация двигателей в ее середке стала звонче, позади, быстро набирая обороты, завращался винт. Предчувствуя неблизкий путь, "Мурена" оживилась и мне пришлось сосредоточить внимание на управлении чтобы она, вильнув, не напоролась на косу. Несмотря на то, что глубина под маяком была солидная, я всегда старался выводить корабль осторожнее. Посадить его на косу — немногим лучше, чем на блуждающий риф или мель.
Погода с утра установилась солнечная, немного ветреная. Волны шли острыми треугольниками, но не предвещали опасности. На всякий случай я запросил сводку погоды в этом районе, но и она не предвещала ничего неожиданного, максимум — волнение в три балла, что для катера с такой осадкой и водоизмещением было не опаснее, чем мелкий дождь.
— Видишь, какое небо? Дождя сегодня не будет.
Небо и впрямь было чистое, чистое как горный родник. Оно огромным куполом возвышалось над нами, недосягаемое, как горный утес, вечное, такое глубокое, что было даже немного жутковато стоять, запрокинув голову. Облака скользили по нему как легкие перья по воде, исчезали, не оставляя за собой следа. Но за одними приходили новые и мне казалось, что мы движемся под Млечным Путем. Свежий воздух пробрал легкие, выдул из мозга сонливость. Спать еще хотелось, но уже не смертельно.
Котенок без интереса покосился на небо, но тут же отвернулся. Что бы не происходило там, оно его не интересовало. Он сидел на тумбе левого борта, ссутулившись и равнодушно глядя вниз, туда, где пенилась потревоженная острой щекой "Мурены" вода. Ничего интересного там не было, лишь бурлило, да выкидывало время от времени на поверхность обрывки водорослей.
— Туда лучше смотри! — посоветовал я, указывая рукой направление по правому борту, — Смотри, смотри, рыба пошла! Вон там, видишь?.. Целый косяк...
Там, где я указывал, под водой двигались темные округлые тела, обманчиво-медленно шевеля плавниками. Как коричневые деревяшки, которые тянет подводным течением по сложному изломанному курсу. Время от времени одна из рыб отбивалась от стаи, приподнималась к поверхности и тогда можно было различить тонкий гребень спинного
плавника и узкую чешуйчатую морду.
— Это лабиринтовые рыбы, — объяснил я, не отпуская штурвала, — Они употребляют кислород, который содержится в атмосфере. Зимой они не уходят на глубину, как остальные, они перебираются поближе к экватору и дрейфуют у самой поверхности. Экватор у нас тут так себе... прохладно там зимой, но все же потеплее, чем здесь. Они цепенеют и впадают в летаргический сон. Так и плывут, как мусор по воде. Многие погибают, понятно...
Котенок приподнял брови, зевнул и стал снова смотреть себе под ноги, в мутный водоворот.
"Мурена" фыркнула двигателем, когда я дал ей самый полный вперед, немного потряслась, будто разогреваясь перед броском, и потянула вперед, вспугнув буруном винта косяк рыбы. Я держал руки на штурвале, чувствуя его послушную деревянную твердость и ощущение полного контроля, которое всегда в такие минуты рождалось под пальцами. Когда ведешь большой корабль, начинаешь чувствовать его частью себя. Всего небольшое движение — и многотонная махина готова рвануться в сторону, ее дыхание послушно твоим пальцам. Ты — ее нервы и мозг, ты единственная теплая уязвимая ее часть, спрятанная в самой глубине, за сталью и прочным пластиком. Ощущение силы в руках. Два дыхание сливаются в одно, ты начинаешь дышать в такт дыханию двигателя. И чувствовать металлом обшивки поверхность, как чувствуешь ее кожей ладони. Упоительное чувство, с которым мало что сравнится.
Я прищурился, вывел мощность на полную, выжимая из "Мурены" всю ее хищную прыть, заставляя двигатель работать на пределе. Я повел ее вперед, немного заваливая на левый бок чтоб поднять небольшую волну. Казавшаяся внешне грузной, моя подруга была способна проявить себя с неожиданной стороны. Котенок, недовольно покосившись на меня, еще крепче схватился за свою тумбу. Пару раз его обдало холодными брызгами, но он ничего не сказал.
"Мурена" шла вперед скользящей над морем молнией, вода под ее острым брюхом билась хрустальными пластами и разлеталась осколками в стороны. Ветер не поспевал за нами, лишь гудел в ушах надоедливым комаром. "Мурена" танцевала на волнах, прекрасная, сильная и грациозная, как морской орел, резвящийся у самой кромки волн. Иногда она чуть зарывалась носом в волну, но в следующую секунду, как резвящийся щенок, она подскакивала и я слышал шум рассеченной волны, уже оставшейся за нами. Мы неслись вперед на полной скорости.
— Будем через часа три! — крикнул я чтобы заглушить гудение палубы и шум моря.
— Хорошо, — ответил он себе под нос. Но я почему-то услышал это отчетливо. Тогда еще успел подумать — может, потому и услышал, что он этого хотел?..
...раньше я также вел свой штурмовик. Тяжелая машина бесшумно неслась, разрезая перед собой, как волны, плотные слои облаков, рассыпающиеся белой крошкой. Перед моим лицом светились перекрестья в визоре, багрово-алые круги перетекали один в другой, подсвечивая цели. Я несся над землей как бесплотный дух, невидимый призрак. Под моими крыльями продолговатыми тенями повисла смерть, ждущая своего часа прочертить полосы вниз. Я вел эту смерть осторожными легкими движениями, чувствовал ее также отчетливо, как если бы держал в руках. Я весь был скоростью, импульсом, пронзающим пространство, я был продолжением металла. В моих жилах текло топливо, от моего кипящего дыхания дрожало небо. В такие минуты не было никакого Линуса ван-Ворта, я был частью одного большого организма, гораздо более сложного, чем любое из существ которое способен породить Космос. Я был самым опасным хищником из всех, которые когда либо жили. Хищником из металла, огромной черной тенью, которая обрушивается внезапно и сжигает все своим огненным взглядом. Я был почти богом. Я танцевал в бездонных пространствах атмосфер, чей воздух никогда не вдыхал. Я был частицей мерзлых космических глубин.
Предупреждающий писк визира. Я управляю не руками, мои руки, мое тело — это металл. Я сам — смертоносный кусок металла. Я качаю крыльями и послушная птица падает вниз, пробивая облака. Ее падение невозможно остановить, ни одна сила во Вселенной не способна отменить предопределенное. Мое дыхание может испепелять, там, куда я гляжу,
земля превращается в стекло. Самый опасный хищник. Единый организм, подчиненный лишь моим и ничьим больше мыслям.
Круги в визоре начинают пульсировать, но я все вижу и без них. Я меняю курс, заставляю себя скользить вниз все быстрее и быстрее. Грудь сжимает перегрузками, но я не замечаю этого. Одно движение, одна мысль, одна секунда...
Земля подо мной, блеклое лоскутное одеяло, прикрытое саваном низких облаков, вдруг превращается в бурлящий хаос красок. Всех мыслимых красок на свете, от кипящего алого до тех оттенков, которые невозможно разглядеть человеческими глазами. Но глаза, которые сейчас смотрят в визор, не человеческие.
Я вывожу штурмовик из пикирования, подо мной гудит земля, вспаханная гигантским огненным плугом, то, что когда-то было землей. Я не задерживаюсь ни мгновения. Рывок — и я ухожу вверх, стремительно, гибко, движение, непосильное ни одному живому существу. Атмосфера ревет, раздираемая в клочья. Я вижу, как краснеют, раскаляясь, мои крылья. Я чувствую жар, не только порожденный мной, испепеляющий жар, пирующий сейчас далеко внизу, я чувствую жар самой планеты.
А потом белесая пелена растворяется и сквозь нее я начинаю видеть звезды. Латунные гвоздики, вбитые в небо. Их блеск начинает слепить глаза, но я смотрю на них и улыбаюсь. Я вырываюсь на свободу, туда, где за мной не угнаться ветру, где движение — это смысл жизни, а бесконечность — это сама жизнь. Я несусь сквозь Космос, внутри его извечного тела, все еще раскаленная точка, оставляющая за собой невидимый простым глазом след...
