— Еще как нужный. Он мне обещал завтра карточку зеленую сделать.
— Уже сегодня, — Белла кинула взгляд на строгие квадратные часы, стоящие на шкафчике с лекарствами. — Пять минут второго.
— Бешеная ночь какая-то, — поделился я. — То одно, то другое...
— А кто тебе все-таки глаз повредил? Сторож, пьянь паршивая, все про какую-то проволоку талдычит, да только я сходила, посмотрела — нет там проволоки. И не было, судя по всему.
Я уже открыл рот, чтобы ответить: "Так сторож ее и выдрал!", но спохватился. Пусть думает, как думает. Оно и к лучшему. А если я еще и про куртку ничего не сказал, так вообще — сказка. Может быть, кончится все-таки эта ночь, настанет цветное солнечное утро, и я все забуду...
— А что у тебя тут? — Белла, словно угадав мои мысли, легонько пнула лежащий на полу сверток. — Золото, бриллианты? Носишься с ним, как курица с яйцом.
— Там... — я представил себе лицо погибшей чиновницы, — ...там документы. Они чужие, утром надо отдать.
— Секретные? — прищурилась Белла.
— Да что ты, какие секретные. Карточки жилищного учета, поквартирные списки... да тебе неинтересно это.
— М-да, — она затушила окурок и подошла ко мне легкой походкой кошки. — А знаешь, что мне интересно?.. — ее рука поползла вверх по моей руке, к плечу. — Я вот хочу знать, больно было, когда угли на тебя высыпались? Расскажи. Что ты делал с этой печкой?
За стеной Полина вскрикнула: "Ой, осторожно!", и врач отозвался усталым голосом: "Больнее не будет, терпи, больнее не будет!".
— Белла, а та женщина, которую вечером привезли, родила?
— Не уходи от темы.
— Ну, родила или нет?
— Не знаю! — Белла неожиданно размахнулась и изо всех сил вмазала мне по подбородку, да так, что я чуть не потерял равновесие. Удар отозвался в левом глазу, и тот сразу запульсировал под повязкой, наливаясь болью, как жаром. — Ты мне зубы не заговаривай, милый, иначе в следующий раз ты получишь прямо сюда, — тонкие пальцы тронули марлю на моем лице.
Я отступил на шаг, инстинктивно загораживаясь ладонью.
— Страшно? — Белла улыбнулась. — А мне казалось, ты любишь боль. Ну, признайся, ты хоть раз получал удовольствие от того, что тебя били? Получал ведь, я уверена... Что ты на меня так укоризненно смотришь?
Она была где-то права. Речь шла не об удовольствии, конечно, но о чем-то похожем, тоже нужном мне, чтобы чувствовать себя — собой. Однако признаться в этом было все равно, что дать еще раз себя ударить, и я буркнул:
— Глупости какие.
— Может, и глупости, — согласилась она, — но мне кажется...
В дверь просунулся Трубин с заклеенной пластырем щекой:
— Ой, Эрик, я вас ищу...
— Выйдите, мужчина! — звонким ледяным голосом приказала Белла.
— Извините, это мой друг... — Трубин улыбнулся и сделал движение ко мне. — Мы с ним вместе...
— Я сказала — выйдите! Что непонятно?! — голос превратился в хлыст. — Быстро, быстро отсюда! На место!..
Лицо моего обворованного приятеля вдруг неуловимо изменилось, словно кто-то прорвал пленку, удерживающую интеллигентность на месте, и она мгновенно вытекла, как вода.
— Я — тебе — не собачка, чтобы приказывать мне идти на место, — металлически сказал он, входя в кабинет и закрывая за собой дверь. — Ты слишком мало значишь, чтобы вообще мне что-то приказывать, тварь ты накрахмаленная.
Белла уставилась на него, задрав брови:
— Ты понял, что сейчас сказал?..
— Я — понял, что сказал. И хорошо, если ты тоже это поймешь, — резким движением он вынул что-то из кармана и сунул ей под нос. — Читай. Только внимательно, чтобы дошло с первого раза.
Белла машинально заскользила взглядом по маленькой прямоугольной карточке, бормоча:
— Ну, и... так, уполномоченный первого ранга Отдела особых поручений специального... — щеки ее резко побледнели, но глаза оставались острыми и колючими, — ... специального приюта номер два Департамента общественной безопасности... Понятно. Извините. Слегка ошиблась — бывает.
— Да не слегка, — Трубин убрал карточку в карман. — Ты, моя милая, сейчас здорово ошиблась. Но мы с тобой об этом в другой раз поговорим.
— А вы меня не пугайте, — Белла выпрямилась, не переставая сверлить его взглядом. — Я извинилась. Что еще?
— Еще? Ну, для начала я поинтересуюсь, были ли на тебя жалобы со стороны больных. По поводу жестокого обращения, хамства, например. Потом затребую твою характеристику с работы и по месту жительства. А дальше — видно будет.
— Угу, — девушка уже взяла себя в руки и смотрела слегка вызывающе. — Договорились, товарищ уполномоченный. Будет характеристика, все будет...
— Ох, нарываешься ты... — пробормотал Трубин и посмотрел на меня. — Хорошо, Эрик, как закончите — выходите. Полину они решили оставить, но я думаю — имеет смысл утром перевезти ее ко мне в городок. У нас неплохие врачи, а я ведь за девочку отвечаю... в какой-то степени.
Белла неприятно усмехнулась:
— А вам, выходит, можно? Ну, с девочками?
Трубин обернулся на нее, широко распахнув глаза:
— Ч-то?.. Так, милая, пригласи-ка сюда своего начальника. Хватит, поигрались. Сейчас другой разговор будет.
Белла чуть дрогнула, но ответила, широко улыбаясь:
— А мой начальник как раз в а ш у девочку и смотрит. Вон там, за стеночкой. Нехорошо как-то его отвлекать от такого...
— Белла! — я не выдержал и дернул ее за руку. — Да прекрати, наконец, что из тебя лезет?!
Она немедленно освободилась от моей хватки:
— Эрик, правда — на моей стороне. Знаю я этих добродетелей, как за другими шпионить, так они первые, а сами...
— Начальника, я сказал! — оглушительно рявкнул Трубин.
Я почувствовал: еще секунда, и что-то взорвется, так же, как взорвалось час назад кафе, полетят осколки, ошметки, и ничего уже нельзя будет поправить.
— Он занят! — ненавидяще процедила Белла и отвернулась.
— Хорошо, — Трубин развернулся и вышел за дверь.
— Иосиф!.. — я кинулся следом за ним, остановился на пороге, посмотрел на застывшую у стола фигуру блондинки. — Белла, да что ты делаешь?..
— Что я делаю? — она пусто посмотрела на меня. — Заносит. Нервы ни к черту... Чувствую, что хватит, а остановиться не могу. Влипла, да? Он — шишка большая, упечет в бараки лет на десять вшей у пациентов выводить...
— Я сейчас. Ты остынь, настройся, что унижаться придется, — я взялся за ручку двери. — Пожалуйста, успокойся. Мы уйдем, и все закончится. Только не лезь в бутылку больше.
— Тебе легко говорить... — она присела на краешек стула. — Иди, что стоишь?..
Трубина я нашел в соседнем кабинете, просторном, холодном, с десятком пустых каталок у стены, фикусом в кадке, сверкающим гинекологическим креслом и огромным ореховым столом на львиных лапах. Полина в одних трусиках, лицом вниз, лежала на широком, застеленном простыней столе под мощной круглой лампой, а доктор возился с каким-то огромным, мерно гудящим устройством, напоминающим электрический полотер. Трубин стоял к ним спиной и молча ждал.
— Иосиф, — позвал я, старательно отрезая взгляд от тела девушки. — Можно вас на минуту? Все равно доктор сейчас занят...
— Собираетесь защищать эту молодую стерву? — Трубин усмехнулся и потер подбородок. — И напрасно. Мне она хамит — это полбеды. Но ведь она хамит и больным.
— Товарищи, — вполголоса, не отрываясь от прибора, сказал врач, — пожалуйста, не мешайте. Машина реагирует на посторонние звуки.
— Угу, — Трубин взял меня под локоть и вывел в узкий коридор. — Видите ли, Эрик, это не просто частный случай. Она социально опасна, эта ваша стервочка. Ей сколько лет? Двадцать? Двадцать два? А разговаривает уже с полным сознанием своей власти. Я ей в отцы гожусь, а она рявкает, как на шкодливого ребенка. И ладно бы, но она ведь, к тому же, позволяет себе неприкрыто оскорблять человека, даже зная, что он — должностное лицо! Что же тут творится с обычными гражданами?..
— Признайтесь честно, Иосиф, вы просто обиделись, — я старался говорить как можно мягче, чтобы не заводить его.
— Обиделся?! — Трубин всплеснул руками. — Да на кого? На эту молодую идиотку, у которой папа наверняка или главврач, или директор? Судя по тому, как она тут разговорилась, думаю, директор. Но она просто не понимает, что завтра этот самый папа своими руками удавит ее за сегодняшнее. А вы мне — "обиделся"... Какая-то мелкая зарвавшаяся хамка... Ну хорошо, хорошо. Мне действительно неприятно. И вдвойне неприятно, что придется оставить тут девочку. А может, сразу ее перевезти, а?.. Вызову машину, и дело с концом! — он слегка повеселел и успокоился. — Есть же дежурная машина. Что я, в самом деле...
Я улыбнулся ему. Гроза вроде бы стихала.
— Кстати, — Трубин вдруг с любопытством посмотрел на меня, — а может, и вы уж с нами? Вы меня простите за навязчивость, дружок, но как-то так нескладно все вышло... Тем более, утро скоро, а к девяти нам надо в Управление Дознания, не забыли? Потом я вас поведу на комиссию, так что какой смысл вам домой? Выспитесь, отдохните у нас... а?
— Ну, конечно! — ради зеленой карточки я был готов на все. И, если уж совсем честно, домой мне ни капли не хотелось. Человек, который ждал меня там, чтобы с порога спросить: "Ну?..", мог подождать и еще.
— Вот и хорошо! Я вас в таком состоянии просто не могу никуда отпустить! Сейчас я позвоню в городок, прибудет машина, и поедем все вместе.
В кабинете, где бледная осунувшаяся Белла старательно возилась со шприцами, не поднимая глаз от расставленных по столу никелированных бачков, Трубин набрал номер и строго сказал в трубку:
— Что, спите? Это я. Значит так, поднимайте водителя дежурной машины, надо перевезти людей... их двое, пострадали от взрыва. А-а, уже слышали? Небось, весь город на ушах, войска, да?.. Ну, и правильно. И правильно. Хорошо, пиши. Улица Свободная, первая горбольница. Мы будем в приемном отделении. Только я прошу — не копайтесь! И пусть приготовят два бокса, один — хирургический, второй... ну, второй можете обычный. Да, врача обязательно... Все. Не позже, чем через сорок минут — жду.
— Пожалуйста, извините меня, — дождавшись конца разговора, тихонько попросила Белла. — Честное слово, сама не знаю, что нашло. Нервничаю сильно...
— А люди-то чем виноваты? — уже беззлобно сказал Трубин и покачал головой. — Срываетесь на всех подряд, кричите. Вы же медицинская сестра, белый халат носите, к вам за помощью приходят, а вы...
— Извините, — Белла подняла полные слез глаза.
— Плакать-то мне надо, — Трубин вздохнул. — Люди испортились. Не понимаю, что такое?.. Живем хорошо, спокойно, ни войны, ничего... А люди — как собаки, гавкают друг на друга, дерутся, пьют, преступность только за прошлый год на пять процентов выросла! В честь чего, я спрашиваю? Откуда эти пять процентов, кто они такие?..
Белла молчала, всхлипывая.
— Не знаете? А ведь корни-то всего этого — вот, хамство наше, безнаказанность... Только зачем я вас воспитываю? Сами все знаете и понимаете. Дома-то, небось, тихо себя ведете, как мышка. Там не поорешь, живо на место поставят... Вам бы полечиться, но — ладно. Пока работайте.
— Спасибо! — медсестра вспыхнула от радости.
— И держите себя в руках, — Трубин покосился на меня. — А то в следующий раз, кто бы за вас ни заступался, отправлю в блок психообработки на три месяца, а потом еще на год — на фабрику, шнурки плести. Вот, кстати, заступник ваш, — он снова глянул в мою сторону, улыбнулся, — сам не понимает, что вам же — вредит, приучает легкие пути искать... Хороший человек, чистый. За мое имущество глаза лишился, и ничего, еще за вас хлопочет.
— Ах, вот... — Белла удовлетворенно кивнула. — А то проволока, проволока...
— Да, — подтвердил Трубин. — Постеснялся правду сказать. Это у нас в характере — скромность. Но не надо доводить ее до абсурда — это я вам, Эрик, говорю. Не надо! Сделали дело — имейте честность в этом признаться. Тем более, дело-то хорошее.
У меня вдруг заболела голова, и все вокруг отодвинулось за толстое стекло этой боли, отделилось от меня: Трубин, Белла, столик с блестящими никелированными банками, стулья, вытертые доски пола, плафон на потолке, синее окно, подсвеченное желтоватым фонарем, массивный письменный стол, шкафчики, черный телефонный аппарат. Резануло: "Вор!!!", но я тут же испуганно затолкал эту мысль на нижнюю полку сознания. Нет, я не вор, не может быть. Какой из меня вор? Сроду ведь ничего не воровал, если не считать мелочи из родительского буфета, но я ведь тогда вернул все на место — а значит, как бы ничего и не брал.
Тот человек у меня дома как-то сказал: "Счастье — это свобода. Свобода выпустить себя из себя".
Я ему не верю, и не только в том, о чем он треплется каждый вечер. Я не вор, не убийца, у меня есть имя, адрес, социальная карточка, статус служащего, желтые талоны... У меня была жена и мог быть ребенок. Квартира моя хоть и небольшая, но уютная, теплая, с замечательной газовой печкой и собственной ванной...
Но я ведь у к р а л куртку. Значит — я вор.
Поэтому не надо думать, надо делать. Тьфу, это ведь тоже е г о фраза. Он будто всегда со мной, даже когда я один.
— Что такое, Эрик? — Трубин участливо наклонился ко мне. — Опять?.. В кафе у вас что-то такое было, похожее... Все-таки правильно я решил забрать вас в городок. Пусть рентген сделают... Посидите, посидите... Сестра, дайте-ка нашатырь.
— Не надо, — я нарисовал на своем лице улыбку. — Прошло... Проходит уже. Мне кажется, это из-за глаза... В любом случае стало легче.
— Бедный вы, бедный, — он потрепал меня по плечу, усаживая. — Ничего, Эрик, я вас отблагодарю.
— А что за взрыв? — вдруг спросила Белла. Она уже совсем успокоилась, глаза просохли от слез и снова сделались острыми и цепкими.
— Взрыв-то? — Трубин придвинул себе стул и сел. — В центре города взорвали ночное кафе. Нам чудом повезло — успели выйти. Кстати, это Эрику что-то подсказало. Помню, он заторопился, потащил нас... А так лежали бы мы там сейчас по всему проспекту, кусочками... Вот этого я, кстати, не понимаю. Может, вы понимаете? Скажите мне. Зачем, ради чего взрывать мирное заведение, убивать людей, устраивать этот кошмар посреди ночи?.. Люди же погибли, посетители, официанты... Чья это диверсия, я думаю, скоро выяснится. Но причина? Причина в чем?
Белла пожала плечами:
— Может, психу какому-то не живется...
— Психу?.. Вряд ли. Это было слишком уж обдуманно, да и откуда у психа взрывчатка? Кстати, бомба-то была мощная, очень мощная, не только от кафе ничего не осталось, но и в стене дома, который за ним стоит, вот такая образовалась дыра. Может, и там убило кого-нибудь... Я предполагаю: это мог быть так называемый "конус" — мина с ядерным зарядом.
Мы с Беллой одновременно вздрогнули.
— Что, не слышали? — Трубин положил ногу на ногу. — Неудивительно. Нормальным гражданам и не положено такое знать. Но наука не стоит на месте. Уже и до такого дошли. Правда, предназначены "конусы" вовсе не для убийства, а для геологических разработок, очень удобная вещь: весит мало, в транспортировке проста, радиус действия большой и сила взрыва — сами понимаете. Никаким динамитом такого эффекта не достичь. Есть, правда, минус: радиоактивное заражение местности. С этим ничего не сделаешь... Поэтому, если там, на проспекте, был все-таки "конус" — лечиться нам придется очень серьезно.
