Книга 3_Клятва графа Калиостро

Супруг явился с феноменальной точностью и очень кстати, сыграв удивление на девять из десяти. Как бы там ни было, мою маму он уважал, в том числе и за деловую хватку.

— Светлана Борисовна, — серьезно сказал он, — в один прекрасный день я вас покусаю. Мы бы не умерли без малосольных огурцов, а вы тащили эти банки через полгорода!

— Мне совершенно не трудно, Артемий Петрович, — отмахнулась мамуля, возясь с древней открывалкой, — не провоцируйте меня на ссору!

Артемий отнял у нее банку и незаметно открыл тару магией. Вооружившись вилкой, я вылавливала огурцы и складывала их на тарелку аккуратной пирамидой. Арчи под столом шумно сглотнул слюну.

— Суп закипел.

— Я выключу!..

Раз, и с вытяжки грохнулась пустая кастрюля, столкнув в полете свою сестру-близнеца с горяченным компотом! Два, и кастрюля замерзла в воздухе, а жутковатые сосульки, бывшие когда-то виноградно-яблочным компотом, стукнулись о линолеум. Три, и из пустой кастрюли высунулась всклокоченная Люськина голова.

— Я не виновата! Не виновата! Не виновата! — заверещала она. — Оно само!

— А ну-ка цыц!

Домовушка умолкла.

— Вы как, не зацепило? Пашка?

— Д-да нет, — мальчик не успел испугаться и теперь боялся "задним числом".

Я молча перехватила кастрюлю (остатки компота примерзли к стенкам, а ручки покрылись инеем) и отправила её в раковину. Крутой кипяток... Мама буквально в полушаге... Не среагируй муж...

— Мам?..

Она в упор смотрела на яблочно-виноградные, с разваренными ягодами сосульки, что постепенно таяли, но обернулась на зов. Её губы подрагивали, а глаза были абсолютно дикие.

— А это вот... вот это вот... оно что? — мама трясущейся рукой указала на Люську в кастрюле. — Оно вообще как?.. Вера?

Я ласково обняла её за плечи и увела в комнату.

— Паш, ты тоже иди, — спокойно велел Артемий, — посидите там пока. Вылезай, Никанорыч, кирдык конспирации.

В гостиной я усадила маму на диван, села рядом, поддерживая. Мальчик пристроился с краю, Арчибальд — под диваном. На кухне Воропаев и Никанорыч устраняли последствия аварии.

— Вера, дочка, как же оно? — беспомощно повторяла мама.

— Всё хорошо, мамуль, всё хорошо. Подумаешь, кастрюля упала? Эка невидаль.

— Нет... оно там сидело... лохматое! Оно говорило...

— Всё хорошо, всё будет хорошо, — я перемежала утешающие слова заклятьями, они действовали по принципу пустырника. Я тоже боюсь "задним числом", руки дрожат, и ноги как ватные, но мама сейчас на первом месте.

— Ну что вы тут, живые? — спросил Артемий, входя в комнату спустя некоторое время. — Светлана Борисовна?..

— Объясните мне, что сидело в кастрюле! — потребовала та, мигом оправившись от шока.

— А что сидело в кастрюле? — прикинулся валенком муж.

— Взъерошенное, с косичками. Оно говорило. Вы же видели!

"Попали мы с тобой, Вера, и не пальцем в небо. Что делать будем?"

"А какие варианты?"

"Вариантов два: зачистка памяти и чистосердечное признание. Я бы выбрал первое".

"По-другому никак?" — огорчилась я.

"Самому неохота полоскать ей мозги, но как объяснить Люську и компот? На твою маму вообще нелегко повлиять, а уж повлиять магически... Иммунитет что надо. Я сумею, Вер, но хочешь ли ты этого?"

Хочу ли я? Вмешательство такого рода чревато. На словах всё легко: в голову влез, лишнее выдрал, дырку зашил — управился, однако просто ничего не бывает. Ермакова полдня ходила как пыльным мешком стукнутая, пока всё не улеглось. Но сказать правду!.. "Мамочка, ты только не волнуйся! Сядь на стульчик, прими релаксационную позу кучера... Мама, я ведьма! Слегка неправильная, но это мелочи. Зятя своего видишь? Присмотрись хорошенько. Так вот, мамуль, твой зять — колдун. Классно, да?! Я тоже долго смеялась, когда узнала, а потом пришли вампиры... К чему это я? Ах да, то "лохматое с косичками", что сидело в кастрюле — это домовушка, домовой женского пола. Как зачем? Чудная ты! По дому помогает, за собакой следит. Кстати, у нас еще Никанорыч живет, это его самогон ты сегодня унюхала..." Или так: "Ни для кого не секрет, что нас окружают мифические существа..." Кошмар!

"Всё с тобой ясно, боярыня Морозова. Нашлю на нее глубокий сон, мысли улягутся, впечатления несколько притупятся. Может, и рассказывать ничего не придется".

Я благодарно улыбнулась мужу. Какой он всё-таки молодец!

Мамино лицо сменило десяток различных выражений, от недовольного до "летит кирпич над поляной", чтобы остановиться на умиротворенном. Устроив маму поудобнее, земство отправилось обедать да совет держать. Люська, чуть не плача, теребила ленточку в косе, резала огурцы и на хозяина поглядывала с опаской. Успела получить на орехи.

— Верочка Сергеевна...

— Всё нормально, Люсь. Бывает, — я разлила суп по тарелкам, достала из буфета хлебницу. — Главное, что все живы и здоровы. Ты не ударилась?

— Цела, — всхлипнула домовушка, — а матушку вашу чуть не уби-и-ила-а!

— Люсьена, прекрати истерику. Лучше посоветуй, что нам делать... Спасибо, Вер.

— Вестимо что, — откликнулся с холодильника "фасоль", — рассказать!

— Как ты себе это представляешь?

— Ну, как люди обычно рассказывают? Словами.

— Понятно, что не азбукой Морзе!

— Этот день должен был наступить, — вздохнула я, вылавливая из супа картошку. — Всё тайное становится явным. Но рассказывать нельзя.

— Не поверит? — уточнил Никанорыч.

— Наоборот. Стоит показать вас с Люсьеной, и она поверит во что угодно, — Воропаев помешивал содержимое тарелки, к которому едва ли притронулся. По собственному признанию, он не умел думать и одновременно есть. — Нельзя вот так, с бухты барахты. Расскажем это — придется объяснять и всё остальное, узнает Светлана Борисовна — поставит в известность домочадцев. Положа руку на сердце, мне неохота, чтобы об этом знал кто-нибудь еще.

— Но ведь ваша матушка знает... — нерешительно начала Люсьена.

— Не сравнивай, — перебил он, — у мамы выбора не было. Давайте сразу расставим точки над ё: у кого есть желание выносить сор из избы, только честно?

"За" не проголосовал никто. Желание-то имелось, однако я прекрасно понимала масштаб откровений. Артемий прав: спешка важна при ловле блох, мы не настолько сошли с ума, чтобы выкладывать всё одним махом. Пока родные ни о чем не знают, они в безопасности.

— Единогласно. Вопрос закрыт, больше к нему не возвращаемся, — муж принялся за суп.

Я терзала хлебный ломоть, отламывая куски поменьше и катая шарики. Попыталась представить, что было бы, расскажи мы маме правду. Не с бухты барахты, а подготовившись, с речью в три метра и фоторепортажем. Поверила бы? Приняла бы? Колдовство противоречит её моральным устоям — это факт, но ведь мы не чужие люди. Рано или поздно появятся дети, их прятать в разы сложнее. Малышам не объяснишь, что надо скрывать, а оставлять их с бабушками всё равно придется. Поначалу баба Света не заметит...

— Вер, а Вер?

— А? — я вздрогнула и посмотрела перед собой. Столешница была усеяна хлебными шариками разных размеров.

— К чему сейчас этот приступ рефлексии? "Был бы у меня сынок Иванушка да сидел бы на лавочке да кушал бы яблочко, а полено б упало да внучка бы прибило". Не катайся на жеребятах, только себе хуже делаешь.

Никто не удивился. Все привыкли, что разговор может начаться ни с того, ни с сего и на совершенно отвлеченную тему.

— Почему нельзя кататься на жеребятах? — не понял Пашка.

— Да есть такая дурацкая присказка: сидят на бревне цыган и цыганенок, цыган говорит: "Вот пойду я в лес, убью медведя, сниму с него шкуру, шкуру продам, куплю на эти деньги кобылу и народятся у кобылы жеребята". Цыганенок говорит: "А я буду на этих жеребятах кататься!" Тогда цыган берет ремень, шлепает цыганенка по мягкому месту и приговаривает: "Не катайся на жеребятах, не катайся!"

Никанорыч захохотал. Сказочка пришлась ему по вкусу.

Павлик наморщил лоб.

— А, ясно. У кобылы еще жеребят нет, а цыган уже дерется.

— Именно. Причем, нет не только жеребят — медведь ходит по лесу вполне себе живой-здоровый.

"За кобылу ты мне ответишь!"

"Лошадь — это художественный образ, — не смутился Артемий. — Цыган вполне мог купить овцу или корову".

Я поклялась отомстить, но рефлексировать перестала. Воропаев неисправим: поиздевался, на мозолях потоптался, а я ему еще и благодарна!

* * *

— Я говорил с Печориным. Всё случится завтра.

Кривая палка угодила в заросли шиповника, Арчи пополз за ней по-пластунски.

— Уже завтра?

— В три часа по Москве. Суд вынес вердикт позавчера, процедуру провели в ускоренной форме. Приговор обжалованию не подлежит.

Мы смотрели, как Пашка дразнит Арчибальда, как они носятся туда-сюда, падают и мажутся в траве. Счастливые.

— Мария Васильевна знает?

— Думаю, да, но проверять не буду, — Артемий сплющил одноразовый стаканчик. Тот пшикнул и исчез, оставив после себя слабый запах паленого пластика, — ей сейчас и так несладко. Ты веришь, что завтра всё закончится?

— Нет.

— Вот и я нет.

В то же время в резиденции Ирины

— "И после смерти мне не обрести поко-ой, я душу дьяволу продам за ночь с тобо-о-ой!" — тянул Уютов, перебирая струны раритетной гитары. — Жирновато для одной-единственной ночи, тебе не кажется? Вот если за год...

Галина вздохнула и подперла подбородок ладонью. Дурак, всю песню испортил!

— Что загрустила, Эсмеральда? "Али жизнь тебе не люба, али белый свет не мил?" — струны цыкали под его пальцами, гитара обиженно гудела. — "Если осень в седых облаках, это я по тебе скучаю..." Скучаешь?

— Разбежался!

Семен возвращал инструмент в шкаф, когда на глаза ему попалась флейта. Галина застонала.

— Твоя мама не ударялась головой, прежде чем отдать тебя в музыкальную школу?

— Я не учился в музыкалке, — промычал бизнесмен, прилаживая мундштук, — не до того было... Вот, слушай!

Поначалу флейта выплевывала рваные писклявые звуки (ведьма заткнула уши и швырнула в музыканта подстаканником), но затем выправилась и заиграла что-то смутно знакомое.

— Что это?

— "Мелодия одинокой флейты", — голосом непризнанного гения объявил Семен.

— Уютов, ты мне спагетти на уши не вешай! Где учился?

Он с сожалением вернул флейту в шкаф.

— Да нигде не учился. Отработал фишку у тво... одного хорошего мальчика. Она ему всё равно была без надобности. Забавная штуковина, бесполезная только. Вот дай мне волынку — хоть что-нибудь, да сбацаю.

— Разве дар можно украсть? — усомнилась Галина.

— Можно, — заверил Уютов, — если знаешь как. Давненько это было, я тогда еще колдуном не был. Так, зачатки. Обломали меня по-крупному, а потом...

— Что "потом"?

— Суп с котом и компот из кроликов. Зря мужики тому фраеру поверили, повелись на легкие бабки. Фраер сам по кадык в долгах, пообещал не пойми чего. Я-то понятно на что польстился, хотел грымзе рыжей доказать, как она ошибалась.

— И как, доказал? — равнодушно спросила ведьма. На самом деле, ей было интересно.

— Доказал, — хмыкнул Семен, — почка вон до сих пор побаливает. На погоду. Мне еще повезло: Птаха потом лет шесть заикался, а Жнец так вообще в религию ударился. Всё ему демоны мерещились.

Галина натянуто рассмеялась.

— Кстати, о демонах. Когда мы, наконец, сможем отсюда выйти?

Уютов перестал улыбаться, поскреб подбородок.

— Когда бабуська наша домой вернется, тогда и сможем.

— Она не вернется, — отчеканила Галина.

— Вернется, вернется, — закивал он, — как пить дать вернется.

— Вампиры не позволят ей сбежать.

— Ты о показательных выступлениях? — Семен разлегся на широкой кровати, закинул руки за голову. — Так у нее там всё схвачено, пернатая моя. Думаешь, зачем я долблюсь вторые сутки? Бабуська приказала.

— В каком смысле долбишься?

— Ходи сюда, расскажу.

Колдунья с опаской присела на край кровати.

— Только давай без домогательств, — нервно попросила она.

— Я не жираф, птичка, с восьмого раза до меня доходит. Мы с тобой не пара. Тем более, — он понизил голос до игривого шепота, — вчера ты буквально кричала мне об этом...

— Да пошел ты!

— Иду. Не хочешь слушать — не надо.

Она сдалась и прилегла рядом, сохраняя дистанцию. Наглость Уютова ей даже импонировала. Бывший муж, конечно, тоже не образец деликатность и при слове "скромность" ищет глазами словарь, но Семен был... проще, что ли? Этакий неотесанный чурбан, сумевший выбиться в люди. Когда Воропаев кем-то притворяется, это незаметно; когда притворяется Уютов — это смешно. Важно дует щеки, не видя себя со стороны. Да, Воропаев интеллигент не только на работе, но и дома. А где он сейчас, не подскажете? Прозябает в какой-то хибаре в компании этой маленькой скользкой селедки. И Пашка с ними. Ох, Пашка...

Семен обнял Галину одной рукой. По-хозяйски так, как любимую подушку. Она не противилась.

— Чего надулась? Обиделась?

— Кому ты сдался? — устало спросила она. — Как подумаю, что мой сын там из-за этой твари... Если бы я знала, что ей нужен Павлик, то никогда... "Галина Николаевна, Ульяна Дмитриевна!" Ходила, кланялась...

— Улька — дура, — промямлил бизнесмен, — пошла против бабки. Что у нее на уме было — не понятно. Увидишь ты своего сыночка, не трусись, Ирка слов на ветер не бросает. Тем более, она перед тобой виновата: не доглядела, проворонила рецидивистку.

Вампирскую экспедицию Галине объясняли инициативой "крысы Юдиновой". Ведьма верила, но смутно чувствовала подвох. Связаться с Пашкой ей по-прежнему не разрешали.

— Так что там насчет долбления?

— Короче, — Уютов потянулся до хруста в костях, — бабка решила, что я именно тот дятел, который способен продолбить баобаб...

В то же время в Москве

Магическая колония для Особо Опасных преступников — тихое местечко. Чужие здесь не ходят — чужих выносят вперед ногами. Алекс проработал на МКООП больше сорока лет, но так и не сумел избавиться от чувства страха, что неизменно возникало всякий раз, когда ему доводилось оказаться в пустынных коридорах. Стерильность, функциональность и холод. Резкий флуоресцентный свет отражался в металлических поверхностях, и те мерцали, раздражая восприимчивые к бликам глаза вампира. Алекс пожалел, что не захватил с собой темных очков. У сопровождающих они были.

— Сюда, пожалуйста.

Они свернули в такой же бесконечный коридор, вылизанный до блеска. Если заключенных содержат в таких условиях, им не позавидуешь. В прогнивших человеческих тюрьмах хотя бы можно наблюдать за арахнидами, прыгать на нарах и выцарапывать на стенах палочки. Стерильность убивает.

Алекс поймал себя на том, что водит пальцем по ребру двухрублевой монеты, забытой в кармане пиджака. Коридоры давят даже на него, опытного психолога и психиатра, но кто сказал, что психиатры не умеют бояться?

— Сюда, пожалуйста, — словно робот, запрограммированный на одно и то же действие, повторил проводник.

Они вошли в лифт, вампир-сотрудник набрал комбинацию из десяти цифр. При желании Алекс мог не только повторить эти цифры, но и вычислить количество комбинаций с единицей, восьмеркой и тройкой в разных концах кода. Дальше следовал сканер сетчатки, который тоже можно обойти, проявив минимум фантазии.