Восход над Шалмари

Вадик кивнул

— Типа того. В принципе не так все страшно, энергия в основном длинноволновым электромагнитным импульсом выйдет — от радио до ультрафиолета, но все равно — приятного мало. Ну, давай прощаться, пока солнце не зашло. А то в темноте пальнут еще в тебя с перепугу. Увидимся.

— До встречи, — Семен пожал протянутую руку и направил послушную лошадку к ограде портала, стараясь отделаться от тревожных предчувствий.

Предчувствия не оправдались — жизнь на портале текла безмятежно и размеренно, на той стороне все было в порядке и никаких тревожных новостей не поступало. К удивлению Семена, выяснилось, что в отношениях между работниками порталов и остальным человечеством за два месяца его отсутствия ровным счетом ничего не изменилось. Шум от трагедии начал потихоньку спадать, в газетах сообщения о Саратовском взрыве еще держались на первых полосах, но уже по инерции. Семен насторожился и поторопился на ту сторону, предполагая, что, возможно, просто работники этой стороны несколько оторвались от реалий.

Нет, все действительно оставалось по-прежнему. Не поверив оператору портала, Семен вышел на улицу, поностальгировал на проходную завода ЖБК и купил в первом попавшемся киоске пачку сигарет и Комсомолку. Балдея от ощущений и кашляя с непривычки, выкурил подряд пять сигарет и только после этого развернул газету. В ней вяло муссировалась какая-то нелепая версия про падение на сорок седьмой секретной китайской космической станции, которую не удалось вывести на орбиту. Приводились вполне правдоподобные доказательства, подробные схемы и даже фотография какой-то замысловатой конструкции, видимо, той самой станции. Семен посмотрел на обложку — 2 февраля, свежая, вздохнул, и направился к почте. Если бы он не был столь растерян, он, разумеется, позвонил бы в головной институт с портала, и, наверное, все закончилось бы в этот же день, но ноги автоматически понесли Семена туда, куда он с мамой ходил в детстве, когда требовалось позвонить по межгороду — на почту.

Уже зайдя в почтовое отделение, Семен сообразил, что легко мог позвонить с портала, но решил, раз уж дошел — не возвращаться. Тем более, что сердобольный оператор снабдил его сотенной 'для поправления нервов' и Семен купил на нее карточку. В Москве уже был вечер и Семен забеспокоился, что трубку там брать уже некому, но длинные гудки вдруг оборвались:

— Алло

— Мне бы Арсеньева, — неуверенно сказал Семен.

— Слушаю, — сказал усталый голос на том конце провода.

— Здравствуйте, это Семен Астраханцев... с Северного, вы помните, мы разговаривали два месяца назад, и..., — но ему не дали договорить:

— Кто?! Астраханцев? — в голосе уже не было ни капли усталости, только жесткая требовательность — вы где?

— В Твери, — ответил Семен, — я через Тайгу прошел. Понимаете, там странная история получилась, но мне тут другое непонятно, я почитал газеты и...

— Ситуация изменилась — опять перебил Семена собеседник, — все намного сложнее. Оставайтесь на портале и ни в коем, подчеркиваю, ни в коем случае не покидайте здания. Это для вашей же безопасности. За вами придет... человек... через час, самое позднее через два, он вам все объяснит, пойдете с ним. Все.

И Арсеньев положил трубку. Семен даже не успел сказать, что он не на портале. Семен посмотрел на трубку, подумал и решил не перезванивать. За час он легко успеет вернуться.

* * *

Милицейский 'луноход' Семен заметил за два квартала до цели. Сначала не обратил внимания, потом, когда машина уже почти подъехала вплотную, вдруг вспомнил, что он — опасный преступник. Сразу напрягся, отвел взгляд в сторону и попытался придать себе максимально беззаботный вид. Машина проехала мимо, Семен уже расслабился, как вдруг услышал характерное приближающееся жужжание задней передачи и чей-то голос окликнул его:

— Эй, гражданин.

Семен, стараясь не ежиться, шагал дальше.

— Эй ты, в синей куртке, тебе говорю, — голос прозвучал уже грубее.

Край здания портала показался из-за угла и Семен побежал. Бежал изо всех сил, но менты были к такому повороту событий готовы, и убежал он, разумеется, недалеко. Догнали, повалили, врезали пару раз ботинками по почкам и дубинкой — по голове.

Подняли, положили лицом на капот.

— Так, — сказал один из милиционеров, — убегаем? Кто такой, имя фамилия, где живешь? Документы есть?

Второй в это время его обыскивал. Выгреб из карманов мелочь, пачку сигарет, зажигалку и телефонную карточку, бросил на капот,

— Все, однако.

— Слышал, че спрашивают? — Семен ощутил легкий тычок под ребра.

— Иванов, Петр Сергеевич, — назвал он имя давешнего соседа по лестничной площадке. Сосед был старше его лет на пятнадцать и вполне мог десять раз переехать, или просто помереть, но ничего лучше Семену в голову не пришло, — улица Коммунаров, семнадцать, квартира шесть.

Мент хмыкнул:

— А чего убегать бросился?

— Ну, дык, — Семен постарался придать голосу этакий люмпенский оттенок, — а чего хорошего от вас ждать. Поймаете, начнете шить что-нибудь, да и документы я дома оставил.

— Свистишь ты что-то, дядя, — милиционер принюхался, — вроде не пьяный, — вздохнул и подтолкнул Семена к открытой задней двери, — принимай клиента, Витальич.

— Гражданин начальник, — загнусавил Семен, чувствуя подступающий комок ледяного ужаса — ну чего меня брать, я же не пьяный, ничего не нарушал, никого не обижал

— Давай-давай, — милиционер ткнул его в спину концом дубинки и добавил вполголоса, — там разберемся.

АЛИТА.

Алита плохо помнила свое детство. Лет до шести прошлое было затянуто мутной пеленой, сквозь которую иногда всплывали какие-то странные лица, какие-то еще более странные здания, какие-то места. Чаще всего вспоминался лес: уходящие ввысь деревья-исполины, которые, как она почему-то помнила, были еще и домами. Алита не верила своим ранним воспоминианиям, они были... ненастоящими какими-то. Вдобавок, лет до четырнадцати они с мамой постоянно мотались по разным городам, редко задерживаясь в одном месте больше, чем на полгода, и, сменившая к шестому классу два десятка школ, Алита привыкла жить сегодняшним днем. Новое легко принималось, а прошлое — прошлое легко забывалось. Уже прошлогодние события вспоминались с трудом, всплывая, словно из густой патоки.

Она легко заводила знакомства — иначе было никак, никогда нельзя было предсказать, в какой момент им придется все бросить и переехать на другое место. По этой же причине, она никогда не заводила близких знакомств. Когда новые подружки расспрашивали ее о семье, Алита отвечала, что папа их давно бросил, а мама — архитектор-проектировщик зданий и сооружений большого размера. 'Таких архитекторов очень мало в СССР', — говорила Алита с гордостью до третьего класса, потом она говорила, — 'Таких архитекторов очень мало в России' — но с той же гордостью. Обычно этого хватало, но, вот ведь удивительное дело — спроси ее кто-нибудь о работе мамы поподробнее, Алита затруднилась бы ответить. Она не знала ни дома, ни даже улицы, на которой располагалась работа мамы в очередном городе, она не знала, куда звонить, если однажды мама вдруг не придет вечером домой, она даже не знала, что именно мама сейчас проектирует. Хотя нет, кое-что она знала. Подружки такое никогда не спрашивали, но их родители частенько интересовались, какие объекты Алитина мама уже спроектировала. На такой вопрос следовало отвечать, что, во-первых, не спроектировала, а 'принимала участие в проектировании, потому что такие объекты в одиночку не проектируют'. А во-вторых, можно было упомянуть Южноуральскую и Юмагузинскую ГЭС, здания Ростовского сортопрокатного завода, а еще — Балаковскую и Зареченскую АЭС. Последние производили особое впечатление на взрослых, обычно вопросы после этого прекращались. Но кем бы и где бы мама не работала, похоже, специалистом она была отличным — денег у них всегда хватало, и жили они вполне богато, и, как позже начала понимать Алита, пожалуй, даже роскошно.

Сама Алита давно забросила попытки выяснить что-то у мамы. Если мама что-то хотела сказать, она говорила это сама, если не хотела — спрашивать было бесполезно. Прошлое вообще было в их семье запретной темой. Самая ранняя фотография изображала Алиту в возрасте лет пяти. Так и не смогла Алита узнать, кто и почему назвал ее таким именем. (Впрочем, она не жаловалась — это имя ей всегда нравилось. Даже когда по ТВ-6 прошел японский мультик 'Battle Angel Alita' и ее в школе стали дразнить 'анимешкой'). Так и не смогла Алита узнать, где находится деревня Николаевка, указанная в ее свидетельстве о рождении, и где прошли ее детские годы. И — нигде и никогда мама не говорила об отце. Все попытки Алиты узнать хоть что-нибудь натыкались на железное мамино 'не будем об этом'. Только изредка на маму нападали приступы откровенности, обычно, после пары-тройки рюмок коньяка или полбутылки вина. Тогда мама садилась рядом с Алитой, обнимала ее, гладила по волосам и шептала что-то вроде 'Ты достойна большего, и я тоже', 'Они хотели меня обмануть, но ничего не получат', 'Мы еще им покажем' и далее в том же духе. Алита в эти моменты маму жалела и немножко ее стыдилась. Такая мама была, на взгляд Алиты, еще хуже, чем та обычная — скрытная, целеустремленная и самоуверенная женщина с железной волей.

К концу школы Алита начала подозревать, что у мамы не все в порядке с психикой. Она осторожно показала маму знакомой врачихе-психологу, приведя ее домой под видом подружки. Ольга — так звали знакомую — на удивление быстро разговорила маму, они втроем сидели на кухне, весело болтали, пили чай, и Алита решила, что беспокойство ее излишне. Рано решила — стоило Ольге выйти за порог, мама устроила Алите настоящий допрос с пристрастием, выпытывая такие подробности об Ольге, что Алита совершенно растерялась и даже не знала что думать. Ольга при встрече тоже Алиту не порадовала. 'Паранойя, шизофрения' — сказала, как припечатала — 'Пора лечить, пока в патологию не переросло. Сколько вы по разным городам мотаетесь? Десять лет? Давно пора'. Но как сообщить об этом маме, Алита не представляла.

В Твери они жили уже почти три года и Алита начала надеяться, что метания по городам и весям, наконец, закончились. Более того, мама как-то обмолвилась, что они уже жили тут раньше, еще до того, как переехать в Уфу, и Алита внутренне обрадовалась — появлялась надежда выяснить что-нибудь о первых годах жизни. Алита закончила школу, поступила в институт, у нее появились (хоть и позже, чем у сверстниц) любовные увлечения, вначале несерьезные, но к середине второго курса она уже вполне осмысленно начала подумывать о замужестве, благо и кандидат в женихи имелся, и даже вроде как не возражал против свадьбы. Короче, жизнь налаживалась, и Алита отгоняла тревожные мысли об очередном мамином заскоке — теперь мама принялась внимательно наблюдать за Алитой и периодически приставать к ней с вопросами, а не приснилось ли ей чего странного. Успокоить ее можно было только после четверти часа клятвенных заверений, что ничего более странного, чем может присниться обычному человеку, ей не приснилось, а если и приснится, то маме Алита все расскажет непременно в то же утро. Тем более что нападало на маму это не так уж часто — пару раз в месяц. А когда мама обзавелась сотовым телефоном и даже начала носить его с собой, Алита совсем успокоилась. Оказалось, что зря.

Вечером двадцать девятого января мама ворвалась в квартиру в состоянии, в котором Алита ее уже давно не видела — волосы взъерошены, одежда растрепана, глаза горят. Мама ураганом пролетела в свою комнату, с шумом и грохотом начала рыться в шкафах. Подошедшей к двери удивленной Алите бросила коротко:

— Собирайся, мы завтра улетаем.

Алита поначалу не поняла.

— Куда улетаем? Зачем? У меня сессия через две недели начинается, мы за неделю вернемся? Да и вообще, лучше дома готовиться...

— Мы не вернемся, — перебила ее мама, — собирай все нужные вещи, у нас мало времени. Самолет в десять утра. Такси придет в девять.

Новость подействовала на Алиту, как удар дубины — на молодого бычка. Сначала она замерла, ошарашенная, потом — когда смысл происходящего дошел до нее — впала в холодное бешенство. Она уже не была той послушной девочкой, что три года назад и маме предстояло смириться с этим.

— Я. Никуда. Не. Поеду. — отчеканила Алита спокойным тоном и добавила, — если тебе опять вожжа под хвост попала, лети пожалуйста одна, я взрослая девушка и вполне могу жить самостоятельно.

Мама обернулась, и Алита испугалась, что ее сейчас хватит удар — настолько диким было выражение ее лица. Мама побагровела лицом, пыталась что-то сказать, но лишь хватала ртом воздух, как рыба на берегу:

— Ты... ты... ты...— как ты смеешь! — мама наконец справилась с удивлением, — ты, неблагодарная тварь! Ты ни хрена не знаешь! То, что я для тебя сделала, жизнь свою на тебя потратила, а теперь ты сбежать хочешь, не расплатившись? Не выйдет! Не выйдет, сучка ты эдакая! Ты сейчас же соберешься, и чтобы через два часа чемоданы стояли у двери, слышала?

Что-то с тихим звоном порвалось у Алиты в душе, и ледяное спокойствие охватило ее:

— А если не будут стоять, что ты тогда сделаешь? А если я не пойду с тобой — силой потащишь? Так ведь не утащишь — я сопротивляться буду.

Похоже, подобный вариант маме в голову не приходил — она стояла молча, яростно сверкая глазами, и тонкая жилка билась у нее на лбу.

— Ну, мама, пойми, — сказала Алита примирительным тоном, — я никак не могу сейчас с тобой поехать. У нас же на весну свадьба намечена, ты забыла? А еще институт — это же не школа, его нельзя так просто бросить в одном месте и поступить — в другом. А еще — я тебе не говорила, я на работу устраиваюсь, по специальности. Буду переводами на дому заниматься, деньги неплохие обещают... — и в ужасе замолчала, глядя на маму. А с мамой происходило странное — она, с холодным и незнакомым выражением лица делала руками какие-то пассы в сторону Алиты, шепча что-то непонятное. 'Боже, она же совсем больна' — с ужасом вдруг поняла Алита и, не в силах больше оставаться, натянула сапоги и вылетела на лестничную площадку, вырвав из рук мамы пальто. Сбежала по лестнице под нечеловеческий вопль, в котором скорее угадывалось, чем слышалось слово 'Стоооооой!' и выскочила на улицу.

Разгоряченная, прошла пару кварталов нараспашку, пока морозный колючий ветер не заставил, наконец, вспомнить, что на улице — конец января. Алита поплотнее запахнулась в пальто и пошла дальше уже спокойнее, но в голове все равно было пусто — только картинка перекошенного в ярости совершенно незнакомого маминого лица. Обида бурлила и ворочалась в горле колючим комком — еще никто и никогда не разговаривал с ней так. Алита вздохнула и остановилась: холодный ветер остудил непокрытую голову и вернул ей способность мыслить трезво. Подумала и пошла в другою сторону: Ольга жила недалеко, на соседней улице, но Алита сгоряча пошла не в ту сторону и теперь надо было квартала четыре возвращаться.

Ольги дома не оказалось. Дверь Алите открыла младшая дочь Ольги — Вера. Алита не удивилась, и не стала ругать девочку, сразу заметив отодвинутый от двери стул — Вера обязательно смотрела в глазок, перед тем, как открыть дверь. Удивительно серьезная для своих пяти лет светловолосая девочка, выглядевшая уменьшенной копией матери, даже разговаривала таким же взрослым голосом, используя те же мамины обороты речи. Ее частенько путали с мамой, когда она вместо нее отвечала по телефону. Порой, когда мамы не было дома, она даже устраивала по телефону психологические консультации маминым пациентам, причем те оставались довольны, и благодарили потом маму за неоценимую помощь. Алита ахала и ужасалась, а Ольга ничуть не беспокоилась: 'Вера прирожденный психолог', — говорила она, смеясь, — 'это скорее я могу ошибиться и чего-нибудь неправильно посоветовать, зачем же я ей буду мешать'.