Бег. Послесловие.

— Мама, а дядя сегодня не такой страшный.

— А я страшный? — удивляется Дед, расстроено и трет подбородок.

— Сегодня нет, — сообщает Аня, оценивающе разглядывая его. Она явно чем-то озабочена, и, наконец, покосившись на меня, интересуется тихонько, глядя куда-то в сторону:

— Как думаешь, мам, а он помнит свое обещание?

Мы недоуменно переглядываемся. Какое обещание? — осторожно интересуется Лена, и извиняюще косится на Деда. Тот, однако, благодушно улыбается, поигрывая бровями. Выдержав паузу, он вытягивает из-под стола большой целлофановый пакет, который запихнул туда, усаживаясь за стол, и роется в нем, под нашими заинтересованными взглядами.

— Держи прынцесса, дедушка Коля ничего не забывает, — наставительно сообщает он, и аккуратно выставляет на край стола две большие пестрые коробки, довольно жмурясь.

— Ой! Можно? — Аня выскальзывает из-под маминой руки, всплескивая ладошками и вертит головой во все стороны, ловя наши взгляды.

— Право, нам неудобно, — неуверенно начинает Анастасия, поглядывая на нас, но я машу рукой, разрешающе. Что делать, если сам забыл, то надо, по крайней мере, не портить настроение другим. Эту истину, я, похоже, усвоил, а женщины мои знали, очевидно, всегда.

— А волшебное слово? — интересуется тогда теща, приподняв брови и улыбаясь.

Я заложил уши, переждал и помотал головой. За дальним столиком кто-то зааплодировал, а остальные подхватили. Поднимаемся с Леной и смущенно раскланиваемся. Прекрасное завершение встречи, которая еще не кончилась — нам ли это не знать? К счастью, уходит пара, сидевшая за соседним столиком, и Анастасия с Аней переселяются туда, шурша упаковкой, а мы снова сидим втроем, потягивая свои напитки, и избегая глядеть друг другу в глаза.

— И, все же, ты сплоховал, — замечает Дед, покончив, наконец, со своим соком, и укоризненно покачивая головой.

— Он был подготовлен, а вы сами учили, что мы немногого стоим против таких, — возражаю вяло.

— Отнюдь. Обычный рядовой специалист по нелинейной электронике. Просто ведет здоровый образ жизни — регулярно бегает по утрам, не пьет пиво.... Тут он отвлекается, чтобы уцепить с подноса официантки и надолго присосаться к огромному запотевшему бокалу "темного". Прикончив его наполовину, вытирает пену с верхней губы и умиротворенно развивает тему:

— И, конечно, здоровое питание. Ничего чрезмерно соленого или калорийного. Только так и следует жить, верно? И он высыпает себе в рот горсть соленых орешков. Хрустя ими, нечленораздельно заключает:

— И нечего подхихикивать. Это называется — вживаться в образ. Специфика. Всего лишь специфика работы. Надо уметь вживаться в образ, но и не забывать о своем здоровье. А у тебя все наперекосяк. Сколько зубов он тебе высадил, скажи?

— Да, ладно. Что зубы, какое тебе дело до моих зубов Дед? У тебя то с ними проблем никаких. Или, это тоже специфика?

— Всего лишь, жизнь. Какой набор зубов желаете? В возрасте свои преимущества.

— Вы это серьезно? Даже у нас есть способы... вживлять, наконец.

— Специфика, Павел.

— Дурацкая специфика.

— Доживи до моих лет, тогда поговорим. Все проходит. Желания тоже, но вот чувство ненужности — паршивая штука.

— Даже у вас?

— А чем мы таким особым отличаемся? Какие-то петли хромосом, особенности метаболизма, изредка — наличие хвоста и чешуи. А в остальном — все, как у всех, и выводы — самые тривиальные, хотя и неприятные. Всех женщин не перелюбишь, и все на свете не пересмотришь, не переделаешь. И никакие гормональные добавки с определенного момента уже ничего не дадут. Нет, не разваливаемся, просто многое уже скучно. Остается основание пирамиды и самая ее макушка. Это, когда дома ждут с горячим борщом и есть дело, где ты еще нужен.

— А пробовали? — интересуется Лена насмешливо.

— Ась, Ленусик?

— Я про женщин.

— В меру сил, исключительно в меру сил.

— И сколько же жен у вас было, мистер Синяя Борода?

— Три, о радость. Не так уж и много по нашим меркам. Такой скучненький средний уровень.

— А последняя, разумеется, самая молодая из трех?

— Ну, как сказать. Вообще-то — моя ровесница.

Лена смотрит на него улыбаясь, а он улыбается в ответ. Спелись, однако. Но, мы ведь еще не договорили, а надо, и я интересуюсь осторожно:

— Дед, скажи, наконец, почему мы тебе потребовались так быстро, а?

Он смотрит искоса и вздыхает. Потом сообщает в пространство:

— Есть идея, что что-то ты не договорил, а?

— Не договорил?

— Или — не до конца показал, так будет вернее.

— Все, что относилось к делу, мы тебе показали, — возражаю спокойно. — В конце концов — мы же не гарантировали ничего особенного. Все в рамках возможностей — муравьи Дед, всего лишь, муравьи.

— Обиделись? Впрочем, вздор. Но, есть у меня ощущение, Павел, что было за той дверцей и что-то иное, кроме пары копий официальных бумажек, и некоторые анализы это подтверждают.

— Анализы на слюну, что ли? Ну, плюнул я туда — было дело, признаюсь. Тебя это успокаивает? Все возможное мы передали, все, в рамках возможностей, как и договаривались. Или — есть претензии?

— Зря смеешься, люди там тоже не дурачки и есть у меня данные, что некоторые составные элементы в том шкафчике не складываются в общую мозаику известного содержимого. Правда, совсем небольшие элементы, где-то на уровне молекул или даже атомов.

— Молекулы Дед, понятие слишком туманное. Ты скажи прямо, — есть претензии?

— Нет, Павел, официальных претензий к вам не имеется. Он ведь все подписал сразу, а при претензиях ...

— Значит, и говорить особо не о чем, — заключаю я.

— А, личное, Павел? Может, поговорим о личном? У тебя нет никаких просьб, а? Совесть не гнетут невыполненные обещания?

— Какие там обещания, Дед?

— Тебе лучше знать, тебе лучше знать.

— Тебе кажется, что у меня что-то есть, и ты, разумеется, никогда не отстанешь, так?

— Отстану, Павел, обязательно отстану. Собственно и спорить ту не о чем — все закрыто и забыто. Это решили и подписали. Просто, что-то тревожит, что-то мне говорит ...

— Кто-то в тебе говорит, хм. Берегись Дед, это, никак, признаки шизофрении.

— Допустим, только на секунду допустим, что было еще что-то. Неужели, тебе было бы неинтересно узнать и найти узелки той вязки?

— Допускаю, а дальше? И, зачем, собственно?

— Ты готов был рискнуть всем ради попытки отомстить, разве нет? Хотя и знал — мы вернем эту пару, пусть и немного другую. Это записано в любом стандартном договоре, и кому, как не тебе, это знать?

— А, точнее, вернете клонов, верно, Дед? Будем говорить откровенно — они, те, кто сейчас там, сидят в баре и пьют пиво, — это уже немного не они. А, может, и совсем уже не они? Признайся?

— Ты преувеличиваешь, как всегда и ваше значение, и нашу слабость. Но, я не буду спорить, потому что все эти теории помогают существовать, мне ли это не знать? Поэтому, будь спокоен — это именно они, пусть и помоложе на год или два. Так уж ли плохо, помолодеть на год или два, а Павел? Пусть сидят спокойно и пьют свой кофе или сок, обсуждая окружающий мир, и строя теории о его законах. Это ведь так приятно в определенном возрасте и при определенном складе характера. Ты понимаешь, это и сам, но затеял безобразную, глупую и шитую белыми нитками ...

— Глупый всплеск эмоций, Дед. Всего лишь гормоны.

— Не думаю. Просто ты сошел с катушек, а еще ты знаешь, или предполагаешь, что те, другие, не особо виноваты, вот и все. А наши игры на этом фоне слишком тревожат твою чувствительную совесть, верно? И у этой истории может быть не столь мрачное продолжение, а? И, быть может, я смогу чем-то помочь?

— Это беспредметный разговор, Дед. Ты ведь все равно никогда ничего не сделаешь. Это противоречит вашей морали.

— А, что ты знаешь о нашей морали, юноша?

— Очень мало, и все отрицательное.

— А у вас тут мораль цветет и благоухает, полагаю? Не буду спорить. Значит, у тебя нет просьб ко мне? Подумай хорошенько.

— Думать особо не о чем. Конечно, было бы прекрасно передать через тебя приветы, мы ведь и не попрощались, совершенно.

— Устные — разумеется. Но, ведь у тебя есть и кое-что другое, верно? Письменные приветы, а, Павел? На условиях полной конфиденциальности.

— И, ты тут один, разумеется?

— Совершенно один.

— И на поясе у тебя не подвешен изящный такой брелочек, а Дед?

— Не подвешен, Павел, в моем возрасте вредно таскать лишнюю тяжесть.

— И, ты можешь дать слово, что передашь, не заглянув...?

Он задумывается и смотрит на нас вопросительно. Я не реагирую, а Лена слегка пожимает плечами и с сомнением косится на меня. Что поделать — обсуждение некоторых вещей стоит отложить, и я его отложил. Вероятно, это вызовет проблемы, но что-то мне кажется, что теперь они уже не смертельны. А Дед, наконец, принимает решение и с сожалением качает головой.

— Не получится, Павел. Ты и сам это должен понимать. Одно дело — передать что-то известное, другое — везти кота в мешке. Это годится в лучшем случае для подростка, а я ...

— Тогда, очевидно, и обсуждать нечего.

— А, ты не можешь поделиться своими данными о содержании письма?

— Какие там данные, Дед. Нет никаких особых данных, только уверенность в личном характере сообщения.

— Значит, ты не читал его? Трудно поверить.

— Плохо воспитывали, а переучиваться поздно. Я не читаю чужих писем, увы.

— Но, ты уверен, не так ли? А, могу поинтересоваться — на основе чего? Или, у тебя открылся третий глаз?

— Оставим мистику, Дед. Не обязательно знать весь текст, чтобы понять содержание.

— Значит, ты все же прочел первые строчки, верно? Послушай, молодой человек, давайте примем компромиссное решение. Ты покажешь мне, а заодно и Лене только первую строчку, а тогда я дам ответ. Иначе — увы.

Я медлю, и тогда он, пожав плечами, снова берется за кружку. Собственно — это то, что я и ожидал, и весь разговор бессмыслен. И в просьбе моей нет никакой особой логики, а лишь чувство неясного долга. Неприятно быть должником. Конечно, не так неприятно, как быть подлецом, но тоже достаточно неуютно, поэтому, поколебавшись, медленно вытягиваю из кармана заранее подготовленный (вот какой я предусмотрительный), и даже соответствующим образом сложенный листок и показываю ему. Он смотрит на него несколько секунд и кивает:

— Вот значит как? Ну, что ж, будем считать, что вопрос снят.

— Это можно понять так, что ты доставишь записку? — с изумлением тяну я, а он отрицательно мотает головой.

— Ты ошибаешься.

— Уточни.

— Что же тут уточнять? Ты и сам все прекрасно понимаешь, больше того — согласен со мной. Просто, вот хочется тебе угодить всем без исключения, как всякому сентиментальному человеку, а отказаться самому от этого желания хочется в меньшей степени. Поэтому, ты спихиваешь решение на другого, и умываешь руки. Не слишком похвальный выбор, хотя по-человечески и понятный. Вот, собственно, и все.

— Подожди, подожди, все не так просто...

— Разумеется, поэтому и решение должно быть конкретным, а не размытым по времени и пространству. Берем известный факт — существует где-то там, наверху, симпатичная женщина, а в другом месте существует симпатичный мужчина. Пара эта разошлась по разным причинам и вероятность их встречи примерно соответствует вероятности попадания метеорита в это кафе. И вот, ты предлагаешь сделать одному из них больно, изящно так ковырнуть пальчиком по болячке. Тихо, тихо, я знаю, что утрирую, но смысл таков. Миллиарды до них расходились, а другие миллиарды будут расходиться дальше, и так будет во веки веков. Они переживут, Павел.

— Это больно, Дед.

— Я должен быть жесток, чтоб добрым быть, — помнишь? Кто я такой, чтобы противоречить классику?

— Шекспир? Ты становишься англоманом, Дед?

— Брось, все это только пустые слова. Ты хотел поделиться с кем-то этой проблемой, и поделился, в этом весь смысл нашего разговора. Мой тебе совет — сожги эту записку, и постарайся забыть. Что-то говорит во мне, что такой выход будет наилучшим.

Он выуживает из кармана просторной куртки потертый китайский хронометр с обрывками пластикового ремешка, смотрит на циферблат и сокрушенно покачивает головой. Мы молча следим за ним, даже Аньчик замирает и внимательно наблюдает сквозь встрепанные волосы настоящей пластиковой блондинки. Дед встает, чуть покряхтывая и наклонившись, чмокает Лену в щеку, походя, приминает куклины волосы и сует руку.

— Ну, как-нибудь, когда-нибудь...

— Как-нибудь, когда-нибудь, — повторяю за ним универсальную формулу, и чуть приседаю от рукопожатия. Он косится насмешливым глазом в сеточке характерных морщинок, которые так любят подрисовывать художники старым, потрепанным жизнью частным детективам, и идет к выходу, все сильнее сутулясь. На пару секунд задерживается у выхода, нащупывая ручку двери, а потом уходит тяжелой шаркающей походкой заслуженного пенсионера.

— Все-таки он порядочный позер, — замечаю в пространство, глядя ему вслед.

— Не ворчи, тебе это не идет, а его манера поведения, — ну, в данном случае все это вторично. И, вообще, он мне нравится, — говорит Лена, и кладет ладонь на мою кисть.

— Мне тоже, — соглашаюсь, и, покосившись на нее, запихиваю листок в карман.

Мы встаем. Я укладываю кукол в коробки, в шуршащие, почти, как настоящая папиросная бумага, листы тонкого пластика, под ревнивым взглядом Ани, которая в это время крутится в маминых руках, путаясь в подкладке рукавов. Снимаю с крючка и, по всем правилам благородного воспитания, подаю легкий плащ, поправляю воротничок. Потом одергиваю собственную куртку, подхватываю сумку и занимаю привычное место. И мы идем по залу, чинно и не спеша. Если не торопиться, то не так и бросаются в глаза некоторые особенности походки, да и что там такого? Узкие туфли — обычная житейская ситуация. Сзади кто-то восторженно причмокивает. Чуть скашивая глаза, отмечаю, что она, похоже, даже довольна. Что ж, вполне естественно, и даже, безусловно, приятно не только для нее одной. Не останавливаемся, а все так же чинно выходим на улицу. Бантики прыгают уже далеко впереди, рядом с пестреньким тещиным беретиком, а мы бредем не торопясь, наслаждаясь сентябрьским теплом. Обычная парочка, ничем не выделяющаяся в окружающих толпах, две простенькие клетки этого мира под красивым названием Ойкумена. Странного мира на задворках вселенной в самом начале бабьего лета. Бредем молча, думая о своем, но, как скромно полагаю — вполне близком. Иду, наслаждаясь мелочами — небольшой тяжестью на сгибе локтя, теплом ладони, слабым ароматом духов, названия которых я не способен запомнить. Ничего крупного или величественного, потрясающего воображение окружающих толп — мелочи, всего лишь, обычные мелочи, которые со временем становятся все дороже. Старею, ничего не поделаешь — безусловно, старею.