Контуберналис Юлия Цезаря

Мамерк тоже узнал матрону. И забытая доселе страсть нахлынула на него с новой силой. Он едва не выскочил из-за стола, но вовремя спохватился. Заметив этот непроизвольный порыв и обезумевший от счастья взгляд, Балдегунде поинтересовался у македонянина:

— Ты куда, мой славный друг?

— Да, так, никуда... — замялся Мамерк и отвернул глаза от жены Долабеллы.

— А, ты заметил нашу восхитительную хозяйку — Юлию Луциллу, — догадался германец. — Я разделяю твое восхищение ею: она — богиня. И несравненная красавица.

— Да, богиня, — искренне подтвердил македонянин.

— Ты, возможно. увидишь в этом доме еще одну богиню — дочь сенатора — Домицию. Она еще краше матери. Недаром о ней говорят, что она первая красавица Рима. Твоему хозяину Ивану Сальватору несказанно повезет, если он жениться на ней.

— Он непременно жениться на ней. Такова воля моего хозяина и великого Цезаря...

Мамерк перевел разговор на другую тему, а сам время от времени кидал взгляд в сторону неожиданно появившейся долгожданной любви. Но как бывшему гладиатору поговорить с Юлией наедине? Здесь явно невозможно: в доме ее муж, высшие лица государства, многочисленные гости. Но Мамерк знал, что при первой возможности Юлия должна дать ему условный знак или прислать какого-нибудь нарочного, который и сообщить влюбленному о месте и времени долгожданной встречи. Вряд ли Юлия забыла страстные и жаркие ночи на либурне, его. Мамерка, неутомимость и его любовь.

Скрывая сильное волнение и сдерживая дикое вожделение, Юлия поспешно вернулась к дочери, которая с интересом подглядывала из-за занавески за Иваном и Фаррелом.

— Моя дочь Домиция, посмотри на того светловолосого гладиатора. Узнаешь ли ты его?.. — спросила у дочери матрона.

Матрону просто трясло от страсти. Девушка, встревоженная необычным состоянием матери, внимательно пригляделась к тому на кого указала мать, но ничему не удивилась.

— Это Мамерк. Я его видела в цирке Тарквиния, он победил начальника охраны отца Балдегунде. Это лучший гладиатор Рима. А ныне он телохранитель моего красавчика Ивана Сальватора и начальник его гвардии.

— Вглядись, моя Домиция, в его мужественный и благородный лик. Внимательно вглядись. Помнишь ту нашу злополучную поездку к моей сестре в Грецию? Тогда, когда на нас напали морские разбойники?

Вот теперь Домиция узнала вождя пиратов и поразилась:

— О, Венера! А я все мучилась дикими и трудными размышлениями, тогда в цирке: кого же мне этот македонянин напоминает? Мама, так это же тот предводитель пиратов, что захватил нас и держал в плену на корабле. Он был без ума от тебя, а ты — от него. Потом я знаю, ты долго тосковала о нем.

— Да, это он — Мамерк. Бывший наш похититель. Не говори о нем отцу, хорошо? — попросила дочь Юлия Луцилла. — А то его тут же убьют. Если побоятся это учинить при Цезаре, ведь Мамерк — начальник охраны его и твоего любимца Ивана Сальватора, то потом моего греческого Геркулеса тайно заколют подосланные душегубы.

— Клянусь Юноной, что я ничего не скажу отцу, — горячо пообещала Домиция.

— А я, как только представиться божественный случай, устрою с македонянином тайную встречу.

— Будь осторожна, мама, затем чтобы отец ничего не заподозрил. Иначе месть его будет страшна, и тебе несдобровать. В случае поимки вас отец отрежет пирату нос и уши, а я тебя согласно римским законам попросту закапает в землю живьём.

— Не волнуйся доченька, я буду осторожна... — сказала Юлия. — Весьма осторожна. Не для того нас снова свели боги вместе, чтобы мы по какой-то такой глупости обнаружили себя перед всеми и обрели ужасную смерть. Это будет несправедливо. Не по человеческим порядкам, не по небесным. А твой Иван Сальватор красивый патриций, хотя и из варваров.

— Славян, — поправила мать Домиция.

— Пусть из варваров, не все ли равно? Для меня, кто живет дальше Рима, все дикари. А твой выгодно отличается от них. И даже выделяется. Он хорошо сложен, у него правильные черты, красивые мужественные глаза. Он похож на настоящего римлянина.

— И что немаловажно богат и знаменит. И что еще значимо, он — гражданин Рима. А самое существенное — он любимец богов и нашего Цезаря, тоже полубога, получеловека.

— И это тоже достоинства Сальватора. Я буду только рада вашей свадьбе и вашей совместной жизни. И будущим моим внукам и внучкам.

— Благодарю за лучшие пожелания. Ох, как ты понимаешь меня, моя мамочка, как никто другой! — воскликнула пылко Домиция, и мать с дочкой тепло обнялись.

— А ты его любишь, доченька? — с нежной улыбкой на устах поинтересовалась Юлия Луцилла.

— Больше жизни... — честно призналась первая красавица Рима.

— Так будьте счастливы. Да покровительствует вам Юнона Курита!

— И Гименей!.. — добавила Домиция.

А в это время счастливый Мамерк, покинув Балдегунде и гладиаторов под благовидным предлогом, выскочил на улицу и от избытка чувств побежал вдоль нее. Пробежав шагов триста, он остановился и, уже не сдерживая эмоций, воскликнул:

— О, Зевс, ты услышал меня! Наконец-то! Пять лет ты испытывал меня на прочность, кидал как Посейдон из стороны в сторону утлое суденышко по имени "моя судьба". Я был пиратом, рабом, гладиатором, рудиарием, ланистой, а ныне стал начальником охраны. Я переезжал из города в город и наконец оказался в Риме, где оказывается и жила моя любимая Юлия! Пять долгих лет я помнил о ней, грезил, ждал встречи, и вот божественное чудо свершилось — моя любовь и страсть Юлия пришла ко мне наяву. Хвала тебе Зевс-громовержец за такой подарок жизни! Ты воздал мне по заслугам! И я молю тебя о новой встрече с небесным созданием Юлией! И как можно скорее, иначе я умру от преизбытка счастья! Хотя философы утверждают, что от счастья не умирают, мне кажется, что я буду первым, кто это сделает. Слишком долго я ждал этого момента, слишком сильно я люблю ее, и я не выдержу, если ее потеряю. Я готов убить ее мужа и сразиться с целым отрядом отборных легионеров ради того чтобы обладать ею! О, Зевс, всемогущий и справедливый, подари мне тайную встречу с моей любимой женщиной! И как можно скорее!..

Поговорив таким образом с верховным греческим богом, Мамерк уже неспешным шагом вернулся в дом Долабеллы. Он снова уселся за лавку и стал пить с Балдегунде. И когда Юлия заходила в триклиний, якобы для проверки работы обслуги, то сердце македонянина замирало от восторга и счастья. Впрочем, как и у матроны. Они старались не смотреть подолгу друг другу в глаза, чтобы тем самым не обнаружить себя перед гостями и хозяином дома, но внутри их кипел вулкан страсти и глаза их блестели от преизбытка радости.

Пока они общались лишь на расстоянии. Внешне — полувзглядом, полуулыбкой, полужестами, а внутренне и уже целиком — душой, сердцем, и кипящими от страсти и любви эмоциями и тайными желаниями.

А пир был в самом разгаре.

* * *

Корнелий Долабелла крайне постарался для дорогих гостей: от изобилия блюд просто рябило в глазах. Тут были и с румяной аппетитной корочкой свиные туши, внутри которых были томленые фрукты и овощи, и оленьи туши, зажаренные на вертеле, и запеканка из дроздов, курицы, вареного свиного вымени и филе рыбы. Фаршированная печень перекормленного гуся, луканская свиная колбаса, языки павлинов, зайчатина с соусом из перца, чабера, репчатого лука, семян сельдерея, гарума, вина и оливкового масла. А также: жаркое из кабана с холодным соусом из перца, любистока, тимьяна, душицы, зиры, семян укропа, сильфия, семян дикого гулявника, вина, луковиц, поджаренного миндаля, фиников, мёда, уксуса, оливкового масла. Филе мурены, кефали, форели, камбалы, рыбы-попугая, устрицы, омары, морские гребешки. И море фруктов, овощей, десертов и вина. И в качестве приправы к мясным и рыбным блюдам — самый лучший гарум из города Помпеи.

Гарум — это любимый среди всех сословий Рима рыбный соус. Он приготавливался методом ферментации мелкой рыбы, которую иначе приходилось бы выбрасывать. Чаще всего использовались анчоусы, тунец, скумбрия, иногда моллюски в сочетании с ароматическими травами. Ферментация проводилась в больших каменных ваннах под действием солнца в течение двух-трех месяцев. В соус также добавлялись уксус, соль и оливковое масло, перец, вино и употреблялся он как приправа к различным блюдам. Гарум также считался лекарственным средством и применялся при укусах собак, нарывах, поносе. Но из-за сильного специфического запаха приготовление гарума в городах было запрещено. Готовый соус запечатывался в маленькие глиняные сосуды и в таком виде поставлялся в римские провинции. В некоторых регионах гарум полностью заменял поварам соль.

Когда новоявленный контуберналис Цезаря — Иван Родин — попробовал гарум, то восхитился его вкусом. Ничего подобное (в смысле соусов) он в своей жизни никогда не ел.

...Итак, гости спокойно пировали, хвалили щедрого хозяина, бросали объедки на пол и беседовали о разных темах. Рабы разносили в тарелках еду и раскладывали ее гостям. Сальватору принесли хороший поджаристой кусок свининах ребер в сладком соусе. Он принялся, как подобает стопроцентному римлянину, есть его руками. Иван все никак не мог привыкнуть кушать лежа и бросать объедки на пол, но таковы были правила античного этикета. И чтобы в глазах уважаемых мужей Рима не быть белой вороной, он бросил обглоданные кости на пол. И как ему было уже неудобно возлежать на ложе, все же не слезал с него.

Иван заметил, что Цезарь практически мало пил вина, в основном, воду. Ел он тоже умерено. Родин восхитился: молодец, Гай Юлий, поддерживает свою форму! Он и здесь всем патрициям пример.

Цезарь вел неторопливую беседу с хозяином дома.

— Ты проявил великое гостеприимство, Долабелла, — сказал диктатор. — Пир славен и щедр...

— Благодарю, тебя, о, мой Цезарь! — польщено отозвался сенатор.

— ... Да, пир славен и щедр. Но я не за этим пришел к тебе, великий муж Рима.

— Так какую еще честь тебе оказать, божественный Цезарь? — притворно осведомился сенатор, хотя догадывался об истинной цели визита к нему могущественного императора.

— Я привык говорить прямо, на то я и Цезарь. И вот что я тебе скажу, славный Долабелла. Твоя дочь Домиция бесподобна. Она умна, красива, воспитана. Она прекрасна как моя заступница и прародительница моего рода Венера...

— Кто с этим поспорить, мой Цезарь?! Только боги. Дочь моя действительно непревзойденна в своей красоте, она действительно как Венера.

— Так вот. С недавних пор в нее влюбился один достойный юноша и хочет на ней жениться. И этот юноша послан мне богами и очень дорог мне. Твой отказ его разочарует, а вместе с ним и меня — его покровителя.

— Я не хуже самых первейших авгуров догадываюсь, кто он. Речь идет, несомненно, об Иване Сальваторе, мой Цезарь, о твоем контуберналисе? Разве я не прав?

— Ты весьма догадлив, мой бесценный друг. Да это он, Иван Сальватор, восхищается всеми достоинствами твоей дочери. Я подарил ему дом, виллу, много денег, драгоценностей, коней, рабов, гражданство, власть и мое покровительство. Это хороший муж для твоей Домиции, не правда ли, Долабелла?

— О, да, мой Цезарь! Иван Сальватор славный герой, весь римский народ знает, что он спас тебя. И благодаря твоей милости еще сказочно богат и что не маловажно — римский гражданин. Я не против этой кандидатуры. Но... а как же, мой бесподобный Цезарь, жених моей дочери храбрец и красавец Квинт Фаррел? Он и Домиция уже полгода как помолвлены, и она по нашей традиции носит золотое кольцо без драгоценного камня. Как на это посмотрят боги? Юнона Курита? Фидес?..

Наступила минутная пауза в беседе: диктатор увлеченно лакомился финиками, выплевывая косточки на пол. После того как властитель Рима съел один за другим три приторно-сладких янтарных финика и отправил в очередной полет за ложе обглоданные светло-коричневые косточки, он соизволил продолжить прерванный разговор:

— Ты же знаешь, Долабелла, согласно тем же нашим традициям помолвка может в любое время быть расторгнута. Пусть Домиция скажет Фаррелу священные и известные всем невестам слова: conditione tua non utor — "твоим предложением не воспользуюсь" и все проблемы связанные со свадебными обязательствами разрешатся за один миг. Вот и все. Так что готовь приданое дочери, славный Долабелла, но уже для другого жениха.

— Что же я поговорю с дочерью, и тогда мой божественный Цезарь мы сможем устроить достойное счастье Домиции и Сальватору... Поговорю я и с Фаррелом. Трибун меня поймет, хотя и будет, несомненно, огорчен моему решению, но если и не поймет, то это только его скорби и печали. Побеждает сильнейший.

Довольная ухмылка скользнула по губам диктатора.

— Твоему толковому, достойному лишь устам мудрой Минервы, ответу я возрадовался, мой славный Долабелла: он отвечает моим надеждам и надеждам моего Сальватора. Да пусть будет так. Как только я вернусь из парфянского похода, сразу сведем жениха и невесту для помолвки и быстро сыграем свадьбу, хочу лично присутствовать на этом торжестве. Я не намерен тянуть ни с помолвкой, ни со свадьбой. А за время моего отсутствия твоя Домиция отправит славного трибуна Квинта Фаррела в отставку.

— О, ты велик и мудр, Цезарь! Я буду искренне рад твоему присутствию на свадьбе. Молодые должны обрести свое счастье, они достойны друг друга. А там и сама Карментра позаботиться об их потомстве. Я уже стар и мне нужен продолжатель моего славного рода.

— Фидес будет, как золото, беречь твои слова, славный Долабелла! Решение принято! Встретимся на свадьбе!

— Клянусь Юпитером Статором, это будет великий день в моей жизни!

— Хвала Венере, моей покровительнице! Ты меня прекрасно понял, Долабелла!

— Конечно, мой Цезарь!

Цезарь и Долабелла подняли кубки за здравие молодых...

После обильной пищи гости захотели пищу духовную. Началась "культурная программа". Сначала собравшихся патрициев развлекали комики, потом акробаты, а затем и музыканты из Сирии, Греции, и Египта. А на десерт — восемь очаровательных танцовщиц. Из разных стран и разных цветов кожи. Эфиопки, иберийки, гречанки, фракийки. Всех их курировал торговец телами Давритус.

Девушки в легких прозрачных накидках вышли на середину залы и стали плясать. Что-то наподобие смеси восточных танцев и балета. Потом танцовщицы под одобрительные возгласы гостей сбросили накидки, затем нагрудные повязки, а затем и набедренные. Одна синеглазая и светловолосая танцовщица с молочной кожей, самая сексапильная и красивая, увивалась, как змея вокруг ложи почетных гостей и особенно возле ложа Цезаря. Она пыталась покорить, влюбить, "ужалить" взглядом самого императора, так сказать "достать" до самого его сердца. Тот загипнотизированный и восхищенный смотрел на изгибающееся в ритмах танца нагое женское тело самых совершенных и красивых форм.

"Так вот откуда пошел стриптиз", — подумал Иван.

Цезарь что-то негромко сказал Антонию, указывая на танцовщицу.

Консул обратился к хозяину дома.

— Этих танцовщиц Долабелла и особенно эту белокурую дочь Фессалии после пира ты пришлешь ко мне в дом.