Калейдоскоп занятий, беготни по Лицею и докладов, вперемешку с запахом крепкого чая и бутербродов с колбасой, заполнил проносящиеся мимо дни. Постепенно коридоры храма знаний обрастали стендами и плакатами, на сайте Лицея появилось большое объявление о предстоящем празднике, печатались буклеты программы для гостей. Близился День открытых дверей. Бурный. Торжественный. Блистательный.
— 'Мы надеемся, что каждый ученик найдёт своё место в нашем коллективе'. Или 'мы убеждены'? 'Уверены'?.. Да, точно: 'Мы уверены, что Лицей станет домом для каждого из вас', так звучит лучше всего, — размышляла Артурия, подходя к классу, где обитал последние две недели глава Совета.
Помимо наказания на них с Гильгамешем и Энкиду свалились ещё и естественные обязательства: как лучшим представителям Лицейской братии, им предстояло прочитать вступительное слово перед гостями. Учитывая, что параллельно с предпраздничной кутерьмой необходимо было готовиться к государственным экзаменам, времени катастрофически не хватало. Даже несмотря на временно отмененное фехтование. Поэтому речь приходилось сочинять в машине, за обедом, в перерывах между уроками или, как сейчас, направляясь сдать свой последний на сегодня доклад председателю Совета. День подходил к концу, и на Лицейской парковке её уже ждала машина, чтобы отвезти домой.
— Апчхи! — что-то больно уж часто она чихает последнее время, отметила девушка, уже привычным жестом доставая из кармана жилета платок.
Интересно, как там Айрисфиль, не замёрзла? Учебные заведения теплотой помещений никогда не отличались, но сегодняшний вечер превзошёл сам себя: Артурия никак не могла согреться, несмотря на выпиваемые чашки горячего чая. Хотелось под горячий душ, и избавиться наконец-то от этой противной зябкости. Впереди хлопнула дверь, и из неё стремительным шагом вышел Энкиду. Несмотря на то, что юноша излучал беззаботные улыбки, под его глазами залегли тёмные круги — видно, тоже мало спит.
— Апчх! — закрылась Артурия, мимо холодно прошелестели зелёные волосы.
И... всё. Странно: Лицейский принц был не из тех людей, которые прошли бы, не пожелав здоровья. Девушка в недоумении обернулась: худощавая фигура Лицейского принца как ни в чём не бывало удалялась и, повернув на углу, исчезла. Формальная вежливость, конечно, которую совсем не обязательно выполнять, но со стороны Энкиду, никогда не пренебрегающего правилами вежливости, это выглядело необычно и даже как-то неприятно. Может, она просто не расслышала его? Пожав плечами, Артурия вошла в класс.
Гильгамеш был там, вольготно рассевшись на столе и небольшими глотками отпивая из бокала что-то тёмно-красное. Похоже, он тоже закончил со своей работой.
— О, ты так по мне соскучилась, что решила прийти на пять минут раньше условленного времени? — лукаво спросил он вместо приветствия.
— Я закончила, — бланки со шлепком упали перед ним на гладь стола.
— Ты что, замёрзла? Давай налью, согреешься, — приподнял бокал блондин, увидев, как девушка зябко обхватывает себя руками.
— Что это? — без энтузиазма спросила Артурия. Ни с того ни с сего, начала болеть голова — ей надо домой, отдохнуть.
— Итальянское, тридцатилетней выдержки, — последовал гордый ответ.
— К твоему королевскому сведению, распивать спиртное в учебных заведениях запрещено, — сурово заметила девушка.
— Мне можно. Между прочим, небольшое количество красного вина способствует улучшению мозговой деятельности, — последние слова уже прозвучали в спину блондинки, так как та, не дослушав фразы, решительно направилась к двери. Однако Гильгамеш опередил её: соскочив со стола, он монолитной стеной преградил путь к выходу.
— Чего тебе? — угрожающе спросила Артурия, не желая сдавать позиции.
Сам блондин, распалённый вином, особой опасности сейчас не внушал, но вот его глаза... тягучие, цвета раскалённых углей, они обжигали её, очерчивая каждый изгиб её тела, изучая каждую чёрточку её лица. Девушка чувствовала себя перед ним словно нагой, и это раздражало.
— Знаешь, Артурия, когда ты так меня игнорируешь, — промурлыкал он, делая широкий шаг вперёд, — я начинаю желать покорить тебя, как мужчина женщину.
И без того смущённая, девушка почувствовала, как жар заливает её щёки, и теперь было ясно видно, что в движениях блондина нет ни капли опьянения, лишь хищный блеск лихорадил его глаза.
— А ты покраснела, Король-рыцарь.
Больше оставаться в классе она не могла. Возмущённо грохнув дверью, Артурия пулей вылетела в коридор, а вслед ей нёсся заливистый смех Гильгамеша. Да чтоб он разбил бутылку своего итальянского вина! Нахал.
— Госпожа, вы вся пылаете, — озабоченно отметил шофёр, пока она устраивалась на заднем сидении.
— Поехали, — так грозно прорычала блондинка, что водитель без лишних слов тронул машину.
Зябкость не прошла, вместо этого к ней прибавились жар и духота, покрывая спину испариной. Желая поскорее остудиться, Артурия скинула жилет, но мысли всё равно путались, скакали, а конечности стали будто ватными. Когда они подъехали к воротам дома Пендрагон, температура девушки поднялась уже до тридцати восьми.
Вернуться в оглавление
Глава 13 — Сезон осенней меланхолии
Лил дождь, барабаня холодными струями по крышам и подоконникам домов. Погода испортилась окончательно: доселе капризно кривящая губки холёная красавица-осень (раздумывая — захныкать или нет?) теперь разразилась настоящей истерикой, и в водостоках и придорожных ручьях сердито бурлила вода. Ворохи жёлтых шуршащих листьев размыло по тротуарам, превратив их в коричневые тряпочки, и сами деревья тоже потемнели, застыли, ушли в себя.
Артурия, однако, не могла лицезреть разворачивающейся на улице картины. Укутанная с ног до головы тёплым одеялом, с натянутыми по самые щиколотки колючими шерстяными носками, она лишь тоскливо разглядывала в окно кусочек сиреневых туч, подсвеченных поднимающимся где-то за подоконником солнцем. Сон не шёл: предыдущие вечер и ночь девушка провалялась в мутной, тягучей дрёме, и в очередной раз закрывать глаза не было никакого желания. Встать, тем не менее, тоже не было сил, хоть тело и ныло, устав пребывать в горизонтальном положении несколько часов подряд: при малейшей попытке приподняться голову сдавливало невидимым обручем. К рассвету температура наконец-то схлынула, оставив девушку в совершенно разбитом состоянии, и сейчас она едва ли самостоятельно добралась бы до гостиной. Но как же так? Артурия давно уже не боялась выходить на холод в одной футболке, и те незначительные пятнадцать минут, что она ежедневно проводила на улице без куртки, обегая кругом Лицей, не были существенной угрозой. Так почему же сейчас она оказалась прикована к постели?
И вправду, дело было не в пробежках — Артурия была достаточно закалена для резких осенних ветров. Если вы хотите узнать истинную причину простуды, её следует искать гораздо раньше. Не стоит забывать, что противостояние Гильгамешу и Энкиду в первом триместре потребовало от Артурии максимум сил и энергии. Всё её существо находилось в состоянии 'войны', а на войне, как известно, всё ресурсы бросаются на то, чтобы жить и выживать. А наступившее после каникул перемирие стало своеобразным символом передышки. Невозможно постоянно находиться в напряжении: девушка невольно расслабилась, и организм, и без того ослабленный жестокой борьбой, потерял прежнюю стойкость к болезням. Впрочем, всё обошлось бы легкой простудой, если бы не подготовка к празднику — ужесточившая и прежде нелёгкую жизнь выпускницы, она раздула пожар болезни.
Время шло, незаметное и тягучее. Девушка отстранённо следила, как неспешно меняли очертания на стенах комнаты тени, прислушивалась к редким отдалённым гудкам проезжающих машин. Внешний мир почти не давал о себе знать: густой сад, окружавший её особняк, надёжно защищал от уличного шума. Огромный дом тоже не проявлял признаков жизни, всё ещё погруженный в глубокий сон, и Артурии казалось, что весь мир сейчас замер, застыл, потонул в глухой тишине. Лишь будильник-лев продолжал свою обыденную жизнь в серой предрассветной спальне; его мерное, однообразное тиканье громко раздавалось в голове девушки, и она невольно про себя повторяла 'Раз-два, раз-два'. Было неимоверно скучно и ничего не хотелось делать. А потом утро наполнилось запахом зелёного чая, поджаренных тостов, а также горько-сладким вкусом лекарств, принесённых служанками. Артурия с удовольствием позволила усадить себя в кровати, однако есть не хотелось, и девушка вяло жевала золотистый хрустящий хлеб. Некоторое время бездумно рассматривала серебристый шкаф с высоким зеркалом и бледные замысловатые узоры голубоватых обоев. Но вскоре заныли виски, и она вновь сползла под одеяло, почувствовав вдруг неимоверную усталость. Как раз в этот момент в комнату на цыпочках заглянул Бедивер, передавая привет и сочувствие по поводу болезни от отца — тот опять пребывал в очередной командировке. Говорить с Утером Артурия не стала: жаловаться на своё состояние не хотелось, а все необходимые сведения дворецкий ему и так рассказал. Поплотнее завернувшись в одеяло, девушка погрузилась в дурманящий, без сновидений сон.
Разбудили её шелест двери и тихий голос служанки:
— Айрисфиль фон Айнцберн? Нет, боюсь, госпожа ещё спит. Перезвоните, пожалуйста, позже. Да, я ей передам.
— Я не сплю, — тяжело вздохнула Артурия, окончательно выныривая из забытья. — Давай я поговорю.
Ей подали прохладную трубку, из которой доносились знакомые смех и гам предпраздничной подготовки. Видно, уроки уже закончились.
— Аллё?
— Привет, Артурия! Как ты себя чувствуешь? — раздался бодрый голос на том конце провода.
— Так себе. Температуры нет, — односложно ответила девушка, и, собравшись с мыслями, продолжила. — Как там с праздником? Справляетесь без меня?
— Вполне. Все настолько привыкли к твоему железному контролю, что и без тебя продолжают работать в поте лица. Думаю, несколько дней отсутствия погоды не сделают, так что можешь спокойно лечиться, — заверила Айрисфиль. — Артурия, я тщательно конспектирую всё, что мы проходим, но, может, тебе ещё чем-нибудь помочь?
— Нет, этого достаточно, спасибо, — много говорить не позволяла усталость.
— А как же твоя речь? — напомнила подруга.
— Её только отредактировать осталось, а у тебя и так дел не в поворот. К тому же, я скоро поправлюсь, — отказалась Артурия.
— Только не загоняй себя. Ладно, мне бежать надо, я тогда ещё завтра позвоню, — стала прощаться Айрисфиль. — Пока, выздоравливай!
— Пока, — эхом отозвалась девушка.
Кинув телефон на одеяло, она прикрыла глаза и некоторое время неподвижно лежала — раздумывала над только что произошедшим разговором. Речь, о которой упомянула подруга, и вправду надо было дописать. Сейчас она представляла собой несколько мелко исписанных и исчёрканных листов, которые предстояло превратить в полноценный текст, а потом его ещё и выучить. И времени было в обрез. У неё уже вылетели в трубу предыдущий вечер и сегодняшний день, и завтра тоже, скорее всего, придётся провести в постели. Затем, когда она наконец-то поправится, навалятся пропущенные занятия, и надо будет догонять материал. А ведь к выходным Артурия должна отредактировать речь, только вот когда ей это успеть, если драгоценное время тратится впустую? От того, что она лежит и ничего не делает, на душе скребли кошки.
Впрочем, после сна ей стало вроде как лучше: руки и ноги не были такими тяжёлыми, как прежде, да и мысль о еде больше не казалась пустой затеей. Может, попробовать поработать уже сейчас, пусть болезнь только-только и ослабила свою железную хватку? Артурия осторожно приподнялась — виски не ломило. Передохнув, она села на кровати (благо, идти никуда не надо было: листы с речью с вечера остались лежать на рядом стоящей тумбочке) и, собрав волю в кулак, пообещала себе проработать хотя бы половину первого листа. К сожалению, на деле одной решимости оказалось мало, измотанный организм диктовал своё: сконцентрироваться было нелегко, внимание постоянно уплывало, отчего Артурия то и дело обнаруживала себя бессмысленно пялящейся в одну точку, и мозг с трудом ворочал тяжеловесными официальными фразами. Через полчаса девушке удалось оформить лишь вступление, а потом у неё дико разболелась голова, и работа стала совершенно невозможной. Чувствуя ужасную сонливость, она последним усилием уронила листы с ручкой на ближайшую горизонтальную поверхность и рухнула на подушку.
К ночи поднялась температура: тридцать девять и пять, и Артурия вновь тряслась в ознобе. Вдобавок, Бедивер отругал её за беспечность: 'Разве можно читать, когда у вас только-только спал жар?' и отобрал работу, сказав, что вернёт листы, только когда она окончательно пойдёт на поправку, то есть, дня через три. Девушка заламывала руки: этот срок слишком велик для неё, он чудовищен! Хотя бы день ей ещё возможно нагнать, если она будет работать всю ночь, но три — где ей взять силы на три бессонных дня? Тем более, если речь идёт об ослабевшем организме, который будет быстро уставать. И всё же, иного выхода у неё не было, поэтому, со злыми слезами на глазах, девушка к часу ночи наконец-таки забылась зыбким сном, мысленно готовясь к суровому будущему.
Айрисфиль. Если вы спросите, почему Артурия не позвонила ей, ответ прост: она не могла. Или не хотела — называйте как вам угодно, суть мало меняется. Девушка понимала, что подруга едва ли предлагала помощь из деланного внимания, и, тем не менее, согласиться на неё было крайне трудно. Во-первых, дел у Айрисфиль было не меньше её собственных. Во-вторых, дальше шла демагогия по типу 'мне-это-поручили-и-именно-я-обязана-это-сделать'. Со стороны, наверное, звучит смешно. Но ведь так оно всегда и было: боксёрская груша, самостоятельно отнесённая на место в Лицейском спортзале, отец, готовый разобраться в её конфликте с Гильгамешем, неизвестный парень, предлагающий помощь в поиске сумки под мостом — она привыкла разбираться со всем сама. И уж тем более Артурии и мысли в голову никогда не приходило обращаться за помощью к кому-то из одноклассников, и Айрисфиль исключением не была. Да, их отношения были очень близкими, но если посмотреть на них внимательно, с самого начала, то станет ясно, что Артурия никогда не раскрывала подруге своего сердца: по возможности умалчивала о побоях, сносимых от Гильгамеша и Энкиду; трудности бойкота несла на своих плечах, предоставляя Айрисфиль оставаться в стороне; да и в целом редко делилась с подругой переживаниями, многие горькие чувства поверяя лишь сабле в клубе фехтования. Нет, дружба с Айрисфиль не была для Артурии пустым звуком, просто... она уже давно разучилась просить кого-либо о помощи.
Утро вечера мудренее не вышло: жар под действием лекарства немного спал, а потом вновь с новой силой залил нездоровым румянцем щёки девушки. Передвигаться удавалось лишь при поддержке служанок, а время, будучи сейчас дороже золота, неумолимо убывало, наполняя девушку ужасом: она не успеет. Какие бы воздушные замки она не строила, шансы блестяще подготовиться у неё с каждым минувшим днём становились всё призрачнее. Больное воображение рисовало картины, где она выходила на сцену и забывала слова, все смеялись, а лицеисты смотрели на неё презрительными взглядами. Ей мерещилось, как директор в гневе отчитывал её за безответственное отношение к заданию, а Айрисфиль печально разводила руками. Какой позор! Девушка лежала, похолодевшая от ужаса, но беспомощная что-либо изменить: болезнь крепче железных цепей удерживала её в спальне.
