Беглецы. Новая реальность

Чепанов лежал на расстеленном брезенте, лицо прикрыли шапкой — то, что под ней, никто не хотел видеть. Полушубок насквозь пропитался кровью, задубевшей на морозе. Руки безжизненно застыли в неестественной позе.

Члены Совета, с растерянным видом, замерли над телом.

Петелин-старший снял шапку. Ушаков застыл, стиснув челюсти так, что желваки заходили под кожей. Евдокимов отвернулся к стене, сцепив руки за спиной.

Женщины, не скрываясь, плакали. Кононова, обычно несокрушимая, стояла у окна. На спине ее под розовой кофтой судорожно сходились и расходились лопатки.

— Кто? — спросил наконец Ушаков. Голос прозвучал глухо, с каменным спокойствием, которое бывает только на грани взрыва. — Кто это сделал, Шварц?

Перед лицом смерти все разногласия казались мелкими, незначительными.

— Наемник один, -Шварц кивнул на лежавшее в нелепой позе у крыльца тело. губы его дрожали, как от страшного холода, — Труаном — дан, дружинник городской Смоленска. Тот самый, который с судом смоленским. Он тогда ссору затеял, а я его подстрелил. Видать, затаил обиду и захотел отомстить.

— А почему он в Чепанова стрелял, а не в тебя?

— Да в меня гаденыш целил, — Шварц коснулся перевязанной головы. — Но чуйка сработала — нагнулся. А он... — не договорил, только махнул рукой. Отвернулся. Служил — терял товарищей. Но это понятно, на то она и война. Но сейчас...

В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Только всхлипы женщин и тихое шипение дров в печи.

— Готовьте похороны, — Петелин тяжело вздохнул и одел шапку. — По-людски. Со всем, что полагается. Он этого заслужил. И батюшку Павла предупредите.

Теперь будут новые выборы, и я... — он отвел взгляд. Смотреть в глаза товарищам после таких мыслей было невыносимо стыдно.

— И еще, — Шварц нагнулся и поднял с брезента меч. — Это я подобрал у убийцы. На нем клеймо есть.

Петелин-старший принес увеличительное стекло, прочитал: 'КОВАЛЬ' на одной стороне, 'ЛЮДОТА' — на другой.

Поднял потемневший взгляд на членов совета.

— Это не смоленская работа. Такие клейма ставят мастера в Киеве. Я видел на трофеях похожие.

Молчание. Только мерно и страшно тикали часы на стене, да через окно — зловеще и надсадное карканье ворон.

— Значит, киевляне? — прервал молчание Ушаков.

— Или провокация, — задумчиво покачал головой Петелин. — Хотят, чтобы на Киев подумали. Но проверить надо.

Тень киевского клейма висела над городом, как морозная мгла. Мастерград готовился к войне.

* * *

Три дня спустя.

Январское солнце висело низко, алмазный снег искрился так, что глаза слезились. Мороз градусов десять, но безветренный — терпимо.

Спецназовцы сидели в санях, двигавшихся метрах в ста впереди основной колонны. Двое саней, четверо спецназовцев. Я — на левых, рядом с напарником по боевой двойке: Балу. Впереди, в полуверсте, на холме темнели стены Смоленска.

Сани шли накатом, лошади фыркали, клубился пар из ноздрей. Позади, растянувшись по льду Днепра, двигались остальные силы: сводная рота, взвод механизации, обоз с боеприпасами, пулеметные сани. В арьергарде наемная дружина варягов. Но мы — авангард. И нас — четверо.

— Стоять! — Поднял руку Шварц. — Рассредоточиться после высадки! — Он сидел на правых санях. Когда до пристани осталось саженей сто, первым спрыгнул на лед.

Девки и бабы, что пришли на реку за водой, заверещали. Одна опрокинула ведро, вторая схватила ребенка за руку. И вся эта орава кинулась по петлявшей по холму утоптанной дороге врассыпную к городу. Визг такой, что вороны с берез поднялись в хмурое небо. Закружили с карканьем.

Егор спрыгнул в снег, заряженный автомат на грудь. Спецназовцы, как тени, растеклись к сугробам. Взобрались на берег, заняли позиции вокруг пристани для стрельбы с колена. Дыхание вырывалось белым облаком. Смоленские стены торчали острыми шатрами над валом, дымок над частоколом. Бабы скрылись за закрывшимися за ними воротами. Тишина.

Только над головой, высоко в морозном небе, едва слышно гудел беспилотник — наш всевидящий глаз.

— Баб на испуг взяли, — услышал Егор и повернулся. Увидел злой оскал Шварца.

Егор повернул голову к Смоленску. Между деревянными остриями тына забегали стрелки. Кто-то выкрикнул, но стрелять не стали — далеко.

Спустя полминуты подтянулись основные силы, стрелки попрыгали на лед, засуетились вокруг пулеметных тачанок. Еще десяток минут и вдоль берега вытянулась ровная линия сводной роты. На флангах застыли пулеметные тачанки. Варяги, спецназ и миномет в тылу.

Петелин-старший и Шварц переглянулись.

— Пошли? — кивнул в сторону закрытых ворот Петелин.

— Пошли так пошли! — деланно равнодушно ответил Шварц. — мне что в лоб, что по лбу, все едино.

Сделаем сильный шахматный ход — ударим доской по башке!

Хохотнули — злым, сухим хохотом. Потом срезали с елей зеленые ветки и взяли в руки.

Парламентеры, мать их.

— Держать оборону, — сказал Шварц, проходя мимо стрелков. — Если что — прикрываете.

Егор кивнул. Парламентеры пошли к воротам — двое на белом, равнодушном снегу, неторопливо помахивая над головами зелеными ветками. Двигались медленно, демонстративно держа автоматы на плече.

Петелин-младший сжимал холодный, словно лед, автомат и молился, чтобы кто-нибудь с стены не решил 'пошутить'.

Мастерградцы остановился у закрытых ворот.

— Эй, на стене! — Петелин рявкнул так, что Егор вздрогнул. — Я — Александр Петелин, из Мастерграда — новый председатель. Зовите посадника!

Тишина. Потом невнятный говор, скрип снега — совещались. В калитку высунулась голова в отороченной лисицей шапке.

— Мы вас не звали. Чего надо?

— Вина на вас, — Петелин-старший не отводил от кривича жесткого взгляда. — Ваш дружинник Труаном убил нашего председателя. Мы хотим знать, по чьему приказу он это сделал.

— Охти! — голова исчезла. Скрипнул запор. Снова говор, топот, скрип снега на стене — перебегали.

— Жди! — донеслось наконец сквозь доски. — Щас доложу.