Беглецы. Новая реальность

Чепанов лежал на расстеленном брезенте, лицо прикрыли шапкой — то, что под ней, никто не хотел видеть. Полушубок насквозь пропитался кровью, задубевшей на морозе. Руки безжизненно застыли в неестественной позе.

Члены Совета, с растерянным видом, замерли над телом.

Петелин-старший снял шапку. Ушаков застыл, стиснув челюсти так, что желваки заходили под кожей. Евдокимов отвернулся к стене, сцепив руки за спиной.

Женщины, не скрываясь, плакали. Кононова, обычно несокрушимая, стояла у окна. На спине ее под розовой кофтой судорожно сходились и расходились лопатки.

— Кто? — спросил наконец Ушаков. Голос прозвучал глухо, с каменным спокойствием, которое бывает только на грани взрыва. — Кто это сделал, Шварц?

Перед лицом смерти все разногласия казались мелкими, незначительными.

— Наемник один, -Шварц кивнул на лежавшее в нелепой позе у крыльца тело. губы его дрожали, как от страшного холода, — Труаном — дан, дружинник городской Смоленска. Тот самый, который с судом смоленским. Он тогда ссору затеял, а я его подстрелил. Видать, затаил обиду и захотел отомстить.

— А почему он в Чепанова стрелял, а не в тебя?

— Да в меня гаденыш целил, — Шварц коснулся перевязанной головы. — Но чуйка сработала — нагнулся. А он... — не договорил, только махнул рукой. Отвернулся. Служил — терял товарищей. Но это понятно, на то она и война. Но сейчас...

В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Только всхлипы женщин и тихое шипение дров в печи.

— Готовьте похороны, — Петелин тяжело вздохнул и одел шапку. — По-людски. Со всем, что полагается. Он этого заслужил. И батюшку Павла предупредите.

Теперь будут новые выборы, и я... — он отвел взгляд. Смотреть в глаза товарищам после таких мыслей было невыносимо стыдно.

— И еще, — Шварц нагнулся и поднял с брезента меч. — Это я подобрал у убийцы. На нем клеймо есть.

Петелин-старший принес увеличительное стекло, прочитал: 'КОВАЛЬ' на одной стороне, 'ЛЮДОТА' — на другой.

Поднял потемневший взгляд на членов совета.

— Это не смоленская работа. Такие клейма ставят мастера в Киеве. Я видел на трофеях похожие.

Молчание. Только мерно и страшно тикали часы на стене, да через окно — зловеще и надсадное карканье ворон.

— Значит, киевляне? — прервал молчание Ушаков.

— Или провокация, — задумчиво покачал головой Петелин. — Хотят, чтобы на Киев подумали. Но проверить надо.

Тень киевского клейма висела над городом, как морозная мгла. Мастерград готовился к войне.

* * *

Три дня спустя.

Январское солнце висело низко, алмазный снег искрился так, что глаза слезились. Мороз градусов десять, но безветренный — терпимо.

Спецназовцы сидели в санях, двигавшихся метрах в ста впереди основной колонны. Двое саней, четверо спецназовцев. Я — на левых, рядом с напарником по боевой двойке: Балу. Впереди, в полуверсте, на холме темнели стены Смоленска.

Сани шли накатом, лошади фыркали, клубился пар из ноздрей. Позади, растянувшись по льду Днепра, двигались остальные силы: сводная рота, взвод механизации, обоз с боеприпасами, пулеметные сани. В арьергарде наемная дружина варягов. Но мы — авангард. И нас — четверо.

— Стоять! — Поднял руку Шварц. — Рассредоточиться после высадки! — Он сидел на правых санях. Когда до пристани осталось саженей сто, первым спрыгнул на лед.

Девки и бабы, что пришли на реку за водой, заверещали. Одна опрокинула ведро, вторая схватила ребенка за руку. И вся эта орава кинулась по петлявшей по холму утоптанной дороге врассыпную к городу. Визг такой, что вороны с берез поднялись в хмурое небо. Закружили с карканьем.

Егор спрыгнул в снег, заряженный автомат на грудь. Спецназовцы, как тени, растеклись к сугробам. Взобрались на берег, заняли позиции вокруг пристани для стрельбы с колена. Дыхание вырывалось белым облаком. Смоленские стены торчали острыми шатрами над валом, дымок над частоколом. Бабы скрылись за закрывшимися за ними воротами. Тишина.

Только над головой, высоко в морозном небе, едва слышно гудел беспилотник — наш всевидящий глаз.

— Баб на испуг взяли, — услышал Егор и повернулся. Увидел злой оскал Шварца.

Егор повернул голову к Смоленску. Между деревянными остриями тына забегали стрелки. Кто-то выкрикнул, но стрелять не стали — далеко.

Спустя полминуты подтянулись основные силы, стрелки попрыгали на лед, засуетились вокруг пулеметных тачанок. Еще десяток минут и вдоль берега вытянулась ровная линия сводной роты. На флангах застыли пулеметные тачанки. Варяги, спецназ и миномет в тылу.

Петелин-старший и Шварц переглянулись.

— Пошли? — кивнул в сторону закрытых ворот Петелин.

— Пошли так пошли! — деланно равнодушно ответил Шварц. — мне что в лоб, что по лбу, все едино.

Сделаем сильный шахматный ход — ударим доской по башке!

Хохотнули — злым, сухим хохотом. Потом срезали с елей зеленые ветки и взяли в руки.

Парламентеры, мать их.

— Держать оборону, — сказал Шварц, проходя мимо стрелков. — Если что — прикрываете.

Егор кивнул. Парламентеры пошли к воротам — двое на белом, равнодушном снегу, неторопливо помахивая над головами зелеными ветками. Двигались медленно, демонстративно держа автоматы на плече.

Петелин-младший сжимал холодный, словно лед, автомат и молился, чтобы кто-нибудь с стены не решил 'пошутить'.

Мастерградцы остановился у закрытых ворот.

— Эй, на стене! — Петелин рявкнул так, что Егор вздрогнул. — Я — Александр Петелин, из Мастерграда — новый председатель. Зовите посадника!

Тишина. Потом невнятный говор, скрип снега — совещались. В калитку высунулась голова в отороченной лисицей шапке.

— Мы вас не звали. Чего надо?

— Вина на вас, — Петелин-старший не отводил от кривича жесткого взгляда. — Ваш дружинник Труаном убил нашего председателя. Мы хотим знать, по чьему приказу он это сделал.

— Охти! — голова исчезла. Скрипнул запор. Снова говор, топот, скрип снега на стене — перебегали.

— Жди! — донеслось наконец сквозь доски. — Щас доложу.

А позади, на берегу Днепра, застыла в напряжении сводная рота. Еще дальше остались Мастерград, женщины, ополчение. И все надеялись, что до стрельбы не дойдет. Сегодня — точно нет.

Петелин посмотрел вверх, на выглядывающих из-за тына бородатые лица. Зябко поежился. Хоть и в броне, но стрела — дура, попадет по закону подлости в сочление...

Ворота со скрипом приоткрылись, выпустив троих. Впереди, чуть сутулясь, шел мужчина лет сорока, с лицом самым обыкновенным. Редкие волосы прилизаны назад, открывая обширные залысины, длинные усы по моде русов, черные, с густой проседью. По такому лицу скользнешь взглядом и спустя миг забудешь. Дорогая свита, ниспадающая ниже колен, перехвачена широким поясом, изукрашенным золотым шитьем. Но впечатление заурядности мгновенно рассеивали глаза. Глубоко посаженные, светлые до прозрачности, они смотрели с хищным, изучающим интересом, словно их обладатель прикидывал: съесть сейчас или приберечь на потом.

— Гой еси. Аз — Ратибор, посадник смоленский, — произнес кривич негромко и не кланяясь. — С кем говорю?

— Гой еси. Аз — Александр Петелин, из Мастерграда, — скучающим тоном ответил мастерградец. — Пришли с требованием тебе, посадник.

— С требованием? — Ратибор недобро оскалился, глаза его остались холодными. — К Смоленску с требованиями еще не хаживали. А кто хаживал в земле почивает уже. Сказывай.

— Ваш вой, дан Труаном, убил нашего прежнего председателя, — жестко сказал Петелин. — Он жил в Смоленске, ходил в вашей дружине. Мы требуем допустить нас в город с отрядом бойцов для расследования. Кто организовал покушение — найдем. А Смоленск выплатит виру за обиду.

Посадник молчал. Долго. С одной стороны, торговля с пришельцами была очень выгодна. Доски, зеркала и стекло, харлужные брони и мечи с наконечниками копия. Топоры и лопаты и все это в разы дешевле чем у других и многое другое. На одной перепродаже озолотишься, но прогнешься сейчас — вечно челядином будешь!

— Виру? Вам? — повторил медленно, словно пробуя это слово на вкус.

— Нам, — отрезал Петелин. — И принесет клятву верности. А в городе останется наша дружина. Наемные варяги, что служат Мастерграду.

Ратибор побледнел. Пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулаки.

— Вы кто такие, чтобы указывать Смоленску?! — выдохнул он. — Мы сами себе хозяева! Никакой клятвы не будет! Никакой дружины! Убирайтесь, пока живы!

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал к воротам. Свита бросилась следом. Ворота захлопнулись с глухим, обидным стуком.

Петелин и Шварц коротко переглянулись.

— Вы сами выбрали, — сказал Петелин, разворачиваясь. — Уговоры закончились.

— Кого-то будут бить! И больно! — хмыкнул Шварц.

Ветки еловые воткнули в снег у ворот. На память. И как предупреждение.

Двое шли по белой равнине, а впереди на берегу Днепра, застыла в напряжении сводная рота. Смоляне — на стенах, молча смотрели вслед. Все ждали. И уже не надеялись на мир.

Петелин и Шварц подошли к цепи бойцов сводной роты.

— Ну что там? — спросил Ушаков, глядя в застывшие лица парламентеров и уже понимая результаты.

— Да ничего хорошего, — коротко бросил Петелин. — Отказался.

Он не стал больше ничего объяснять и направился к минометчикам. Шварц — тенью за ним.

Расчет, человек пять в броне, уже ждал. Петелин остановился у миномета.

— Слушай приказ, — голос спокойный, будто речь шла не о войне, а о плановых учениях. — Цель — ворота. Три выстрела. Дать понять, что мы настроены серьезно.

— Понял, — кивнул старший.

— Заряжай!

— Готов к открытию огня! — доложил наводчик, с миной в руках.

Чугунная сигара с оперением ухнула в ствол. Звонко блямкнуло, гадючье свистящее шипение.

Мина понеслась в сторону ворот по почти идеальной параболе.

— Бах! — в десятке шагов перед воротами вспучилось пронзительно-желтое, ослепительное облако; оставило после себя шрам дымящейся ямы.

Вторая мина влепилась прямо под створку. Взрыв! Левая половина ворот накренилась, повисла на одной петле, искореженная, дымящаяся.

Третья мина упала за воротами. Взрыв. Над стеной на миг плеснуло пламя. И сразу — крики, над частоколом повалил густой, черный дым.

Тишина. Звенящая, оглушающая, неестественная после грохота взрывов. Только мороз поскрипывает, да где-то за стенами голосили бабы и испуганно лаяли собаки. Спустя несколько минут ворота медленно, со скрежетом открылись.

Вышел посадник — бледный, с перекошенным лицом, без шапки. Свита жалась за его спиной, озираясь на дымящиеся воронки.

Петелин-старший с Шварцем снова подошли к воротам.

Ратибор смотрел на Петелина — и в его глазах не было больше хищного прищура. Только перемешанные пополам злость и страх.

— Что вам надо? — спросил глухо.

— Мы пришли не грабить вас. Мы пришли за справедливостью.

— Какой? — выдохнул посадник.

— Твой вой убил нашего председателя Совета. Мы хотим знать — кто ему приказал это сделать. Ты пустишь нас в город с отрядом, чтобы могли провести сыск. Или мы войдем сами. Выбирай.

Ратибор оглянулся на стены, на частокол, над которым поднимался черный дым, на разбитые ворота. Перевел взгляд на мастерградцев, которые ожидали с каменными лицами.

— Пущу, — сказал наконец, отводя взгляд. — Но с условием: вы не тронете горожан. Никого. Только сыск.

— Договорились, — кивнул Петелин. — Через час мои люди войдут.

Посадник развернулся и, не оборачиваясь, направился назад — в разбитые ворота, в дым, в плач, в свой униженный город...

На следующий день мастерградцы выстроили походную колонну и отправились назад. Тщательное расследование показало, что покушение — инициатива самого Труанома. Но городу все же пришлось принести вассальную клятву Мастерграду. А в детинце поселилась наемная бригада варягов-руси, принесших роту (клятву) попаданцам. Кривичи стали подданными Мастерграда.

* * *

Летописные варяги-русь — это славяне южного берега Балтики: бодричи, лютичи, руяне, поморяне. Летописец в 'Повести временных лет' подчеркивал: варяги — не свеи (шведы), не урмане (норвежцы), не англы и не готы. Не случайно Балтийское море в те времена называлось Варяжским — по имени народа, господствовавшего на его водах.

На западе ареала славянских племен жили бодричи, в состав которых входили вагры (от них, вероятно, слово 'варяги'), полабы, древане и рароги-рериги — племя, откуда вышли Рюриковичи. Восточнее, до реки Одры — лютичи ('лютые'), чьи воины наводили ужас на соседей. Между Одрой и Вислой — поморяне.

Остров Рюген (Руян) был особым местом — духовным центром балтийского славянства. Там находилась Аркона — знаменитое святилище бога Святовита, а сам остров населяло племя руян, которое западные источники именовали ругами, русскими. Аркона объединяла вокруг святилища все балтийское славянство.

Варяги строили крупные города. Волин (Винета) в устье Одры называли величайшим городом Европы, уступавшим лишь Константинополю. Ретра была центром культа бога торговли Радегаста.

Варяги первыми освоили путь 'из варяг в греки'. Клады арабского серебра у них появились на сто лет раньше, чем в Скандинавии — с конца VIII века. Торговали с халифатом, Византией и франками.

Но не только торговлей славились варяги. Они были грозными воинами. Чтобы защититься от набегов вагров, датские короли вынуждены были возвести 'Славянский вал'. Дружина Арконы — триста белых витязей — стала легендой. Баварский географ IX века насчитывал у бодричей 53 города, у лютичей — 95.

Однако главное не в этом.

Новгородские словене (ильменские славяне) — это ранние выходцы из того же южнобалтийского региона. Археологические данные это уверенно подтверждает: на Рюриковом городище найдены хлебные печи, наконечники стрел и керамика западнославянских типов. Лингвистика — в берестяных грамотах XI-XII веков выявлено около тридцати признаков древненовгородского диалекта, связывающих его с западнославянскими языками. Антропология и топонимика тоже говорят о балтийских корнях ильменских славян.

Варяги и словене — ветви одного древа. Когда новгородцы 'послали за море' и призвали Рюрика, они звали не чужаков. Они звали родственников с прародины, с тем же языком, верой и обычаями, но с княжеским родом и сильной дружиной. Потому Рюриковичи и прижились на Руси — не как завоеватели, а как свои.

Глава 11

Войско вернулось в Мастерград и, только после этого Чепанова похоронили. На поминках собралась вся колония. По крайней мере все взрослое население. Расходились поникшие. Всех мучил один и тот же вопрос: что теперь будет? Кто поведет за собой? Не развалится ли колония?

На следующий вечер, после работы, мастерградцы собрались на площади перед школой.

Мороз небольшой, градусов пять, люди кутались в тулупы, дышали в ладони, переминались с ноги на ногу. Яркий свет факелов и подключенных к аккумуляторам автомобильных фар заливал площадь, отбрасывая тени на лица — усталые, напряженные, но решительные. Из полутьмы проступали очертания зданий — дрожащее пламя факелов на мгновение раздвигало окаймлявшую площадь завесу темноты, чтобы тут же снова сгустить ее за спинами. Каждый понимал: сегодня решается судьба Мастерграда.