Князь Барбашин 4

 Остальные же сыновья постепенно устраивались на службу к магнатам. Но больших доходов она им не приносила. Зато кое-кто обзавёлся уже парой шрамов, а то и едва не погиб в схватке, когда у двух магнатов возникло небольшое непонимание между собой в некоторых вопросах. Вот и подросшему Леонтию отец подыскал подобную службу у магнатов Друцких-Соколинских. Но, на его счастье, дать вассальную присягу до того, как пришло письмо от старшего брата, парень не успел. А после и не захотел. Ведь старшой, сообразив, что без больших денег свой вельд ему не поднять, не растерялся и достаточно быстро влился в ряды тех, кто пристрастился ходить казаковать на татарские берега. Таким образом, он обзавёлся не только парой крестьян, освобождённых им из неволи, но и богатым хабаром, которым поделился с родителем, изрядно облегчив тому долговую участь.

 Леонтий, внимательно прочитав послание брата, понял, что едва не занялся не тем делом. Да, в походе на басурман могут и убить, но ведь братья на службе у магнатов тоже едва не погибли, вот только сравнивать оплату за кровь от магната и от похода на басурман даже не стоит и начинать. А потому он по весне, простившись с отцом, вовсю мочь помчался на юг. И всё равно едва-едва успел. Благо брат теперь обладал собственным чёлном, так что с дружиной вопросов не возникло.

 Ох и погуляли же они тогда по чужим владениям. От их рук горели юрты, пылали города. Хабара взяли столько, что и положить уже стало некуда. Пришлось использовать захваченные суда, чтобы не бросать драгоценные ткани, утварь и тонкостанных рабынь.

 В Вильно Леонтий вернулся уже довольно состоятельным человеком. А того, что они с братом переслали отцу, позволило семейству окончательно вылезти из бремени долгов. Однако же в столице княжества боярич долго не задержался. Нет, балы, красавицы, вышколенные лакеи — всё это, конечно, было ему по нраву, но такая жизнь требовала хорошего ежегодного дохода, а как раз его-то у него и не имелось. Земли на юге его в виде имения не прельщали из-за постоянной татарской угрозы, а должностей с хорошим содержанием ему не предлагали, ибо таких соискателей, как он, в столице и без того было пруд пруди. Наниматься же на службу к магнатам после того, как вкусил вольной жизни, тем более не хотелось: риска много, а дохода мало. Понятно, что это смотря с чем сравнивать, и очень многие шляхтичи буквально мечтали о подобной службе, но только не он, Леонтий. Свою судьбу он теперь видел совсем в другом. А потому по весне отправился в Руснэ, про который в столице ходило не мало слухов.

 И как оказалось, слухи не врали. В городке и впрямь имелась скромная контора, где забредшим на огонёк посетителям предлагали романтику морских приключений, и, разумеется, возможность заработать кучу денег. Леонтий едва не рассмеялся, слушая самозабвенную речь молодого еврея, что сидел в конторке, рассказывая о тех возможностях, которые может дать подписанный им контракт. С трудом сдержав ухмылку, боярич сначала внимательно прочитал то, что ему предлагали подписать, а после подмахнул документ и уже через месяц вышел в море на небольшом, но крепком хольке.

 Следующие три года он провёл в море больше времени, чем на берегу, а в новом доме отца, приобретённого тем в Вильно, и вовсе всего раз. Зато его личная казна пополнилась весьма изрядно. Испанские корабли оказались очень жирными целями, как, впрочем, и корабли вассальных Испании Бургундских Нидерландов. Да и сам боярич за эти годы сумел подняться от простого бойца до капитана собственного судна, который он выкупил в счёт своей доли в добыче. И первый же командирский поход пришёлся на весёлое время очередной ганзейско-бургундской заварушки.

 Как оказалось, грабёж побережья Нижних земель тоже был делом вполне выгодным. А уж сколько судов за это время было ганзейскими молодцами ограблено и на дно пущено, и вовсе не сосчитать. Одна сельдевая флотилия чего только стоила. Да и за мастеров, что вывезли каперы с собой из разграбленных поселений, тоже в конце похода неплохо заплатили.

 Бургундцы на подобное поведение конкурентов, разумеется, обиделись, и закрыли свои порты для ганзейцев. Правда подобным деянием они высекли сами себя, ведь польский Гданьск тоже входил в Торговый союз, как и перешедшие под русский контроль ливонские города. А потому следующим решением они ввели эмбарго уже против конкретных городов, что явно не способствовало укреплению Ганзы. Ведь получалось, что те, кто не поддержал Любек, могли продолжать выгодную торговлю с Антверпеном. А тот, кто поддержал, тот терял деньги.

 Впрочем, теряли и бургундцы. Ведь им был нужен польский хлеб, но их суда в Балтику не пускали. В Зунде произошла поистине эпическая битва, когда караван из Голландии попытался прорваться через ганзейский заслон. Десятки кораблей были пущены на дно, десятки сменили хозяев, а сотни моряков навсегда нашли своё пристанище в пучине зундских вод. Но своего ганзейцы добились, голландские корабли в Гданьск не прошли. Что принесло просто громадные прибыли нейтралам, взявшим на себя хлебные перевозки.

 Ну а новый, 1529 год начался для Ореховского с расходов. Больших расходов. Так что пришлось даже в долг брать. Но оно того стоило. Его первый корабль хоть и принёс ему хороший куш, но был для каперской службы не сильно пригоден. Ходкость его оставляла желать лучшего, и несколько раз Леонтий упускал приз из-за невозможности банально догнать купца. А уж что делать, если на хвост сядут защитники правопорядка, он и вовсе старался не думать. Но бог миловал, однако постоянно полагаться на одну удачу опасно, так что пришла пора приобрести для себя новый корабль. И он уже даже присмотрел его себе. Красивый почти новый корабль, построенный в Эльбинге и спущенный на воду каких-то пару лет назад. Леонтию он приглянулся тем, что при встрече в море легко обошёл его старое судно. И как только он прознал, что разорившийся хозяин корабля распродаёт своё имущество, как немедленно захотел приобрести его в свою собственность.

 Корабль, получивший новое имя "Сокол", не подвёл шляхетских надежд. Это было крепкое судно в сто двадцать ласт вместимости. За зиму на верхней палубе установили двенадцать небольших орудий, по шесть на борт, и две больших пушки в корму. Но мало купить судно, его ещё нужно оснастить для дальнего похода и набрать команду. Однако Леонтий не скупился. Война Франции с Испанией продолжалась. А с той поры, как короли Сигизмунд и Франциск подписали союзный договор, перед каперами объединённого государства открылись просто невообразимые горизонты: свободный выход в океан и приём во французских портах (пусть не всех, но всё же). К тому же Франциск не скупился на каперские свидетельства. Хотя Ганза и тут сумела подгадить, не признав в своё время каперские свидетельства Кристиана Второго и казнив некоторых его капитанов, как простых пиратов. В ответ Кристиан объявил все ганзейские каперские свидетельства недействительными, а их обладателей больше не признавал военнопленными, а приказал вешать при захвате без суда и следствия. И многие славные капитаны из Любека, Ростока и даже Гданьска, что взяли любекские патенты, уже познакомились с подобным норвежским правосудием, бесславно повиснув на пеньковой верёвке. Так что отныне полностью полагаться на подобные грамоты было уже нельзя. Джин вырвался из бутылки, и загнать его обратно возможности не было. Теперь любого капера можно было легко обвинить в пиратстве и повесить в ближайшем порту. В очередной раз Ганза переоценила свои силы и получила в ответ то, что планировала только для других.

 Но это так, лирика, а Леонтий между тем готовился к большому походу, идея которого пришла в голову Жана Анго по итогам ганзейского набега на земли Нидерландов. Ну, по крайней мере, он так говорил. Идея, конечно, была рискованной, но отнюдь не невыполнимой. И потому "Сокол" шляхтичу подвернулся очень даже кстати, ведь многие капитаны вынуждены были отказаться от подобной экспедиции именно из-за того, что их корабли не выдержали бы столь дальнего плавания. Как и его старый корабль. "Сокол" же был достаточно хорош, чтобы пересечь океан.

 В общем, оснастив судно и набрав команду (в чём ему очень помогла наёмная контора всё так же действовавшая в Руснэ) Леонтий присоединился к отряду других литовских каперов, решившихся на авантюру, и вышел в Балтику. По хорошей погоде они прошли вдоль поморского побережья, миновали Колобжег, повернули на север и вошли в Зунд.

 Проливы были самым узким местом их похода. Вся надежда была на то, что известие, разлетевшееся по всем тавернам прибалтийских городов, верно и ганзейцы с голландцами в очередной раз изрядно побили друг друга. Тем не менее, приблизившись к теснине Дрогден, Леонтий велел абордажникам и канонирам изготовится к бою, а морякам быть готовым к постановке дополнительных парусов, решив пренебречь навигационными опасностями и проскочить мимо стражи (если таковая появится) на скорости.

 Как ни странно, но стража действительно появилась. Два больших датских холька и краер. Командир датчан привычно потребовал от корсаров спустить паруса и предъявить документы, даже не надеясь на выполнение своих требований. Силы были явно не на его стороне, а за последние годы очень многие, подобно русским, предпочитали проходить Зунд без оплаты. Но каперы решили не обострять ситуацию и выполнили его требование. Сам донельзя удивлённый датчанин внимательно рассмотрел предъявленные ему бумаги и даже послал людей, чтобы убедится, что суда идут без груза. Однако после двухчасовых переговоров решил пропустить конвой, тем более что между Данией и Францией царили мир и дружба.

 Таким образом, все каперские корабли из Руснэ прибыли в Дьеп аккурат к тому моменту, как собравшаяся на местном рейде эскадра надумала выходить в море. Возглавлявший этот поход Николя дю Жарден встретил новых кандидатов на шканцах своего флагманского корабля "Аррандора". И он был явно не в духе, ведь новоприбывшим нужно было время для того, чтобы пополнить запасы, а такая задержка казалась ему шипом, вонзавшимся в тело, потому что в последние дни адмирала смущали дурные предчувствия. И как показали дальнейшие события, не напрасно. Известия о мире между Карлом и Франциском пришли в Дьепп, лишь чуть-чуть разминувшись с вышедшим в море каперским флотом.

 Но пока что никто ничего не знал и дю Жарден в задумчивости бродил по шканцам, при этом толстая золотая цепь, висящая у него на груди, отбрасывала яркие блики в такт его шагам. Лоб его недовольно наморщился: задержка злила его, ведь каждый день задержки обходился страшно дорого, а все расходы, связанные с этой экспедицией, ложились на него самого и других инвесторов экспедиции. Но и шесть дополнительных кораблей — это шесть дополнительных кораблей. К тому же многих капитанов он знал не понаслышке, так что их боевые возможности вполне себе представлял и от их помощи бы не отказался.

 — Чума вас побери! Новая задержка практически на момент выхода! — Унизанные драгоценными камнями пальцы адмирала немного поласкали его окладистую бороду. — Господа, я даю вам четыре дня и ни днём больше, чтобы пополнить запасы. Через четыре дня мы входим в море с вами или без вас. Остальные вопросы решайте с моими помощниками.

 На лицах новоприбывших капитанов расцвели улыбки. Четыре дня срок неоднозначный и во многом зависел от организации работ. Но главное — они были приняты в состав флота. Так что, развернув бешеную деятельность, они управились с погрузкой и в назначенный срок двадцать семь кораблей под яркими знамёнами с гербами благородных дворян или без таковых покинули гавань Дьеппа, взяв курс в океан.

 Увы, трансатлантический переход дался эскадре нелегко. Видимо на последней перед переходом стоянке они, кроме воды, подхватили ещё и какую-то местную болячку, так как спустя некоторое время часть моряков стала сначала чувствовать усиливающееся ощущение тошноты, а после их сдавили рвотные судороги и замучил понос. Через неделю корабли издавали такую невыносимую вонь, что их присутствие можно было ощутить с расстояния в полмили минимум. И что страшнее всего, эпидемия распространялась довольно быстро, а до ближайшей земли было ещё далеко. Вскоре появились и первые умершие. Их тела здоровые матросы волокли по палубе к борту и после короткой молитвы, прочитанной капитаном или его помощником, выкидывали в морскую пучину. Болезнь свирепствовала и с каждым днём людей, способных работать с парусами становилось всё меньше и меньше и только то, что их нёс пассат, позволяло эскадре следовать проложенным курсом, оставляя за собой дрейфующие в волнах трупы. В глазах моряков, вглядывающихся в пустынный горизонт, постепенно появилась обречённость, и вскоре уже мало кто верил, что когда-нибудь увидит землю. И только железная воля адмирала не давала отчаянию взять верх. Дю Жарден, не боясь за своё здоровье, бывал то на одном, то на другом корабле, давая советы капитанам и подбадривая команды. И словно в награду за это Фортуна смилостивилась над ними.

 В одно прекрасное солнечное утро Леонтия разбудил звон корабельного колокола и громкие, полные надежд крики: "Земля!". Подскочив с койки, на которой он спал прямо в одежде, боярич поднялся на шканцы и устремил взгляд туда, куда указывали все более-менее здоровые моряки. Там на горизонте просматривалось нечто вроде облака, но Леонтий, не первый год ходивший в море, быстро сообразил, что это такое на самом деле. Земля. Долгожданная земля, где можно было спастись от той вони, что окутывала корабли последние недели. Наверное, это было самое страстное желание многих на борту "Сокола", да и не только его.

 Замеченная земля представляла из себя относительно плоский остров, на котором жили индейцы явно знакомые с европейцами. По крайней мере, едва увидев корабли, они поспешили скрыться в зарослях, не предприняв попытки поторговать или оказать сопротивление.

 — Барбадос, — уверенно опознал его штурман с "Аррандоры". — Испанцы часто наведываются сюда за рабами, так что сеньоры, будьте осторожны. Местные дикари не очень-то дружелюбны.

 К его словам отнеслись со всем тщанием и вокруг импровизированного лагеря капитаны выставили охрану и наблюдательные посты. Возможно эти меры, а возможно большая численность высадившихся оградили моряков от попыток нападения. Всё время нахождения эскадры у берега карибы сидели тихо в глуби острова и не показывались на глаза.

 Зато больные моряки, перевезённые на сушу под прохладу в тени многочисленных пальм, со временем перестали умирать и начали постепенно выздоравливать. А по мере восстановления сил присоединялись к тем, кто лучше перенёс путешествие и теперь потел на тренировках. Дю Жарден, понимая, что многое будет зависеть именно от умения его людей, велел здоровым морякам не прохлаждаться, а начать тренировки. И вот под жарким тропическим солнцем раздевшиеся до пояса, босые бойцы-копейщики азартно бились в палочных поединках на белоснежном прибрежном песке, а лучники чередовали стрельбу по мишеням со стрельбой по птицам, добываемым к обеду ради свежего мяса. Разумеется, не забывали и о фехтовании. Но если простые моряки тренировались на коротких абордажных тесаках, то французские дворяне мерились искусством владения рапирой, а их союзники литвины — саблей. Иной раз устраивали поединки рапира против сабли, стараясь понять, чья техника лучше. И если кто и остался без полноценных тренировок, так это канониры. Запасы пороха были ограничены, так что дю Жарден велел его экономить.