Стараясь не обращать ни на что внимания, Айше бежала туда, где заметила зеленые заросли еще перед началом бури. Махида держалась за ее одежду, чтобы не потерять в круговерти неба, перемешанного с землей.
Босые ноги перестали вязнуть: на пути уже попадались жесткие стебли травы. Беглянки почти успели ступить на твердую, спасительную почву оазиса.
Высокий, в два человеческих роста, светящийся силуэт возник бесшумно. Медленно и словно бы осторожно приблизился к двум замершим от страха фигуркам, обдавая невыносимым жаром. Оцепенев, Айше увидела, как к ней наклоняется пылающая морда с факелами глаз и рогами-полумесяцами. Низко зарокотал голос существа, но девушка не сразу поняла, что оно пытается говорить.
— Веч-хный... где-х-х он... где-х-х... кх-оль-цсо...
Махида упала на колени. Айше не могла шевельнуться от ужаса.
— Пхусть... чхе-лховек-х-х... осс-вобод-хит... ег-хо. Инач-хе... все-х-х... умр-хут...
Ифрит схватил Махиду раскаленной ручищей, вскинул себе на плечо — та закричала от боли.
— Иди-х-х... — приказал он Айше. — Вернеш-шь... Вечх-ног-хо — она-х-х... буд-хет... жить-сь.
Взметнулся вихрь песка — и демон исчез вместе со своей пленницей.
Айше судорожно затолкала в рот покрывала, чтобы не завыть в голос.
Что он хочет? Какое-то кольцо, Вечный... Как спасти Махиду и всех остальных?
Почему именно она?
Сыне Божий, ты не защитил в родном краю. Помоги же тут, на чужбине — ведь ты вездесущ...
Девушка медленно двинулась к биваку ойман. Туда, откуда только что бежала. По пыльным щекам скользнули дорожки слез — и тут же высохли.
На ее пути ветер словно бы стихал, присмирев. Вдалеке, за стеной потревоженной пыли, светились столбы огня. Духи пустыни ждали.
Онемевшие ступни тонули в горячем песке, но послушно несли ее вперед. К самому большому, роскошному шатру.
Из желтого тумана навстречу выскочили воины с кривыми саблями. Но сейчас клинки не смели сверкать так ликующе и хищно, как при взятии Каменька. Победа более не держала сторону ойман.
Ифриты смели ничтожное сопротивление в мгновение ока.
Полог шатра аль-Джамшада был откинут, и дыхание пустыни успело присыпать золото убранства седым пеплом. У входа неподвижно стоял уродливый воин с половиной лица. Тот, кто будет защищать калида до последнего. Бенги.
Демоны отстали. Не хотели приближаться — или не могли.
"Я всего лишь бесправная невольница, — подумала Айше, кусая губы. — Что я могу противопоставить тебе?"
"Твое имя", — возникло прямо среди мятущихся мыслей. Или это прилетел ответ?
"У меня нет имени".
"Есть. Ты — Айше. Жизнелюбивая".
Еще шаг — и она столкнется с Бенги, который по-прежнему преграждал путь. На дне единственного глаза горела жаркая искра.
Внезапно сумер качнулся назад. Неловко, неуклюже. Сначала отодвинулся на дюйм. Потом на три.
Он отступал с усилием, будто спиной толкал скалу. По вискам текли крупные капли пота.
Калид стоял посреди шатра, сжимая в каждой руке по сабле. Наверное, ожидал, что сейчас ворвется вооруженный отряд. Но вошла только одна рабыня.
Аль-Джамшад шумно перевел дух.
— Пустынные демоны не могут сражаться сами, — с облегчением сказал он. — Слишком хорошо знают, что будет, если прикоснутся к алмазу. Верно, Бенги? И даже не нашли, кого прислать за кольцом, кроме тощей девчонки?
Ойманин расхохотался, чувствуя свою власть.
— Они не отстанут. Ты лишишься всей своей армии и добычи, пока пересечешь пустыню, — пробормотал Бенги.
— Ну и что? Ты приведешь еще солдат, с которыми я вновь пойду на север! И твои соплеменники никогда меня не остановят, — аль-Джамшад беспечно опустил клинки. Смешно опасаться безоружной женщины.
И порабощенного ифрита, который однажды пытался вырваться. Но вместо свободы получил жуткие ожоги, лишившие половины лица.
Ветер взвыл — угрожающе и тоскливо. Родичи Бенги слышали каждое слово.
"Бенги, — подумала Айше. — Это значит "вечный". Вечный раб?".
Страшно умирать в неволе.
Но еще страшнее в ней вечно жить.
— Что я должна сделать? — спросила Айше как могла твердо.
— Отними кольцо, — проскрипел Бенги. — Выбрось или уничтожь.
Черты сумера искажались, плавились — и вновь собирались в образ человека. Ногти удлинялись, царапая сгустившийся сумрак, сквозь кожу пробивалось свечение. Бес рвался на свободу, но не мог сломать свою клетку.
Аль-Джамшад снова захохотал.
— Ты разорвешь эту несчастную на куски, стоит мне щелкнуть пальцами. Но какой смысл утруждать столь могущественную силу ради ничтожной задачи?
Калид шагнул вперед, косо взмахнул саблей.
Айше заглянула в узкие змеиные глаза, полные торжества. Словно во сне обрушилась сверкающая смерть — инстинктивно вскинула руку навстречу...
Сабля с лязгом ударила — но только пропорола ветхую ткань рукава и высекла искры.
"Зеркальце", — мелькнуло в голове.
А дальше... Клинок сорвался с серебра, будто поскользнулся на льду. И самоцветные северные руны встретились с надменным алмазом на пальце аль-Джамшада. Тем, чьи грани казались нерушимой тюрьмой.
Не рождалась на Юге сила, что могла бы сломать заклятие, способное пленить ифрита. Не потушить пламя еще одним пламенем.
Но иноземная магия владела совсем другим оружием.
Полыхнула адская вспышка, рев и грохот врезались в хрупкие уши. Слабые, безвольные человеческие тела швырнуло в небо — и наступила тишина.
Темнота.
Пустота.
Спокойствие звезд над выжженной равниной.
Ее не было.
Ни рук, ни лица, ни закутанных в шали плеч.
Только полупрозрачное отражение в серебряном зеркале. Струящиеся русые волосы, снежный холод кожи. Чистый студеный свет из-под ресниц.
Всего лишь образ, запечатленный в глазах.
С другой стороны заиндевелого стекла смотрел огненный демон. Загнутые рога пылали, сыпались уголья. За его спиной горели шатры; грязным истоптанным ковром стлался едкий дым. С воплями кто куда разбегались люди, лошади, верблюды.
— Ты-х-х освободила меня-х-х, — прозвучал рокочущий голос. — С-с-спасиб-хо.
Айше смотрела на преображенного Бенги и улыбалась. Шрамы исчезли. Да разве может хранить ожоги сгусток плазмы?
Тот протянул рдеющую лапу — но не смог одолеть зеркальную преграду изо льда. Девушка в ответ коснулась стекла тонкими пальцами.
— Ведь-х-х ты не ос-станешьс-ся...
Айше опустила взгляд.
— Тогд-ха я мог-ху с-сделать для теб-хя тольк-хо одно...
Ветер больше не иссушал. Он нес с запада сырость и прохладу. Влажно шелестела вдоволь напоенная листва, в густой тени перекликались птицы. Росистое утро звало в путь.
Зябко ежась, с земли поднимались рунийцы. Десятки, сотни — все полуголые, в обгорелых лохмотьях. И у каждого алел ожог — на запястье, спине или бедре. Люди изумленно оглядывались, щупали зеленую траву, вдыхали свежий воздух.
Айше заметила своих подруг: Махиду, Гульбахар. Келебек цеплялась за Берну, словно не могла поверить своим глазам. Со счастливым лицом Юлдиз куда-то тащила Налию.
А может, пора вспоминать другие имена?
Издали прилетел колокольный перезвон. Россыпь медных голосов сливалась в единую, щемящее знакомую мелодию.
— Каменек! — прошептал кто-то. — Мы дома...
20
0k
21
0k
22
Кинуль М.В. Ангельё и Демоньё 24k Оценка:9.59*11 "Рассказ" Фантастика, Фэнтези, Мистика
Инне-в-слоне, вдохновившей. Будь счастлива!
Фея, Судьба и Лис пили чай на ветхой веранде. Стол был тяжелым, мраморным, черным, как и чашки, ни одна из которых не оказалась целой. Судьбе было очень неприятно такое чаепитие, и она все время думала, почему же этакая махина, со всем сервизом, не проломила прогнивших досок пола.
Тучи мрачно кучились, и мир снова был темен и ярок, словно обработанная на вычислительных машинах фотография. Лис отвлеченно дул на кипяток и скользил взглядом по очертаниям пустых городов, выстроенных на линии горизонта рваными призраками. Шпилями они задевали тучи, и Лису казалось, что если убрать эти самые шпили, то тучи непременно упадут на дома и окончательно доломают. Его рыжие волосы лениво шевелились в такт мыслям, и это страшно нервировало Судьбу. Но тут она заметила, что Фея плачет — тихо плачет, закрыв темными руками темное лицо. Волосы Феи легли на стол, попали прямо в разбитую чашку, на гладь горячей воды.
— Меня никто не любит, — голос у Феи хриплый и больной, а интонации подозрительно чужие.
Судьба опустила глаза. Стыдно признаваться, но она стремилась избегать подобных моментов, потому что совершенно не умела утешать. Никогда и никого.
— Неудивительно, — заверил Лис, не отрывая взгляда от горизонта и своих городов, — видел бы ты себя со стороны! Тут совершенно нечего любить.
Судьба выдавила из себя укоряющий взгляд. Хотела сказать что-нибудь веское. Что-нибудь, что действительно пристыдило бы холодное сердце рыжей бестии, но она боялась Лиса. А тот пожал плечами и с отвращением поставил чашку с нетронутым чаем.
— Ни на грамм с вами двумя не расслабишься!
Вид у Феи, осаженного откровенным безразличием, стал совсем жалкий.
— Пойдемте в лагерь, — сказал он, обращаясь конкретно к Лису. — Глупо вот так вот сидеть тут.
Никто не ответил — только Судьба заерзала на стуле, но вновь промолчала.
— Они снова скоро устроят побоище, — продолжил Фея, растирая слезы по лицу.
— Не переношу вида крови.
Лис постучал пальцами по столу; в чашке отражалось небо, в котором на секунду привиделись две парящие чайки. Лис тут же опомнился: в небе Коллектора птица только одна, как говаривали более умные люди. Вот только совершенно непонятно, что они имели в виду.
— Да, пора, — Лис поднялся, схватил Фею за воротник и резко сдернул со стула. Послышался треск, грохот и грязная ругань.
Судьба отодвинула чашку, та задребезжала по неровной поверхности, черная ручка окончательно откололась. А через пять минут, оглянувшись, Судьба увидела, как сырая земля проглатывает веранду вместе с грубым столом, битым сервизом и круглым, таким добрым самоваром, к которому гости, к сожалению, с должным почтением не отнеслись, когда он был рядом.
— А был ли самовар? — бестактно спросил Лис, наклонившись к ней, мысли в голове остановили ход, замерли.
— А? — вздрогнула она, отшатнувшись. — Ты о чем?
— Уже не помню, если честно.
Феечка шел позади, посапывая и злобно скалясь. Судьба время от времени останавливалась, оглядывалась и заботливо подгоняла.
— Успокойся, — осаживал Судьбу грубый Лис. — Эта тварь при всем моем желании не отстанет!
— Ей же больно слышать такое!
— Ему будет больно, — усмехнулся Лис, — только если его пытать.
И тут кровавый чай полился обратно из горла Феи. Тот подавился. А вскоре у подножия скал замаячил пыльный лагерь, к которому они направлялись. Барон ждал отчета.
* * *
— Они долго били друг друга, но это ни к чему не привело.
Лис возложил свое длинное тело прямо на алтарь жертвоприношения. Барон поморщился и жестом сообщил Лису, что камень недавно использовали и давно не мыли. Жест был коротким, но удивительно понятным — так умел только командир отряда. В ответ Лис завертелся на ложе, тщательнее об него вытираясь. Барон отвернулся.
— Не обошлось без магии, — продолжил рапорт Лис.
— Мы ждали вас раньше.
— Остались на чаепитие.
На расчерченном шрамами, разрисованном рунами лице Барона отразилось недоумение.
— Я и сам не понимаю, господин, — успокоил его Лис, разводя руками.
Какое-то время после их возвращения было тихо. Рапорт, недовольный взгляд Барона, приказ есть и отдыхать, как и много раз до этого. Но, как только разведчики отошли от своего маленького похода, Фея позаботился о том, чтобы устроить клоунаду.
— Он безумен, — грустно сказал Барон, глядя на него, — и я безумен, надо заметить.
Судьба стояла рядом, она сделала вид, что не услышала. Страшно подумать, что имел в виду Барон. Феечка копал могилу для трупа, чем очень сильно беспокоил собравшихся. Да, у него были странные понятия об увеселениях.
— Если он продолжит заниматься этой ерундой, — это сказал Лис, проходя мимо, — то люди убьют его. Отберите лопату.
Лис был рыжий. Он вообще был очень яркий — как солнце. И злой, как собака, только старался скрыть это. На Лиса было приятно смотреть и совершенно неприятно общаться с ним. Но вот Барон совершенно не замечал этого, тем более сейчас, когда обнаружил в руках у него огромный батон колбасы. Очевидно, отряд готовили к роковому походу, и Лис паковал провизию.
— Они не убьют, — возразила Судьба, начиная понимать, как сильно ненавидит Лиса, несмотря на нечеловеческую красоту. — Она — Фея. Как они могут ее убить?
— Топором, — пожал плечами Лис. — И вилами. Как они это обычно делают. Как они это сделали в прошлый раз.
Труп вовсю помогал Фее рыть себе могилу. И как-то подозрительно самоотверженно у него получалось.
— А теперь — полезай туда! — радостно сказал Феечка, когда они закончили. Народ, окруживший действо, стал высказываться громче. И дело, конечно, не в том, что они переживали за гнилой кусок ходячего мяса...
Труп оглянулся на толпу, на лице явно читалось сомнение. Он снова взглянул на Фею. Они оба стояли по разные стороны от могилы, через которую Фея протянул Трупу руку.
— Они даже не знают, почему возмущаются. Они даже не знают, как тебя зовут, — голос у Феи стал совсем женским. И голос этот говорил вполне очевидные вещи. Рука продолжала висеть в воздухе. — А я знаю. И дело не в том, имеет ли вообще смысл то, что происходит, а в том, скорее, что больше всего на свете сейчас я желаю знать, будет ли тебе страшно, когда начнут закапывать.
Труп нерешительно протянул руку навстречу. Если честно, он не был до конца уверен, что понимает смысл сказанного. Точно так же, как остальные не понимали, есть ли этот смысл вообще.
— Не потакай его садистским прихотям! — внезапно, перекрикивая гомон, завопила Судьба. — Барон, сделайте что-нибудь!
— Им нечего тебе предложить, — продолжал Фея, для убедительности кивая. — А я, по крайней мере, могу назвать тебя по имени.
Лис сунул Барону колбасу, которую тот принял с особой почтительностью. Фея, изловчившись, почти поймал безвольную руку Трупа и, отвлекшись на это, не заметил, как свободный от колбасы Лис подлетел сзади. С легкой подачи Фея скользнул в темноту прямоугольного проема. А вдогонку ему полетели комья земли — Лис не смог удержаться и не столкнуть их носком рыжего сапога.
Не успели одобрительные выкрики из собравшейся толпы стихнуть, как клоунада продолжилась: немного помедлив и примерившись к такому развитию событий, Труп снова в нерешительности оглянулся, словно пытаясь спросить совета у ликующего окружения, и, не дождавшись, с хрипом рухнул вниз — вслед за Феей. Из могилы раздался хруст и вой. А затем — женский плач.
Лагерь окружали скалы. Наверное, они должны были быть живописными и красочными, но они не были. Наоборот — однообразные, сухие и шершавые... один вид вытягивал из созерцателя всю воду и сводил с ума неслышимым треском. Говорили, иногда они становились гладкими, как стекло, при определенной погоде, и отражали друг друга.
