Великий Переход или Новый Бъакътун

— Где вы собираетесь охотиться на артов? — уточнила Ирка дрожащим голосом. В её состоянии заметен мандраж: тёмный дом опекаемой особи пугал девчонку.

— Не очень далеко. На Полинкиной фазенде, — пояснил Сашка. — Хочу проверить одну вещь: вдруг Полинкина фобия связана с артами. Если так, то охотиться станет в сто раз легче. Иди, не теряй времени: мы ещё немного постоим здесь.

Ирка обречённо побрела к дому инвалида: ей, как опекуну разрешалось входить на участок, а остальным особям вламываться в "личное пространство" запрещено.

Когда 21 декабря рухнул мир, семидесятилетний инвалид Борис Николаевич Сушкин выжил чисто по непонятной прихоти Судьбы. Можно сказать, на остатках природного любопытства он выжил и по причине исчезновения болезнетворных микробов. Только любопытство заставило его надеть браслет, обнаруженный инвалидом днём, часов через 12 после катаклизма. Света нет, газа нет, ничего нет. Зато появился прямо в голове Коммуникатор, кое-как объяснивший ошалевшему инвалиду, что надо делать и куда бежать. Как что-то делать, если с трудом ходишь на костылях? Ещё и соображать Борис Николаевич стал медленнее с возрастом. Он и в шестьдесят плохо понимал современные компьютеры и мобильные телефоны, а тут совсем затык: ничего не понять. Дедушкины мозги заплелись в тугой узел, и расплетаться не желали. Ему, представителю талонно-карточного времени, хотелось прежнего покоя и предсказуемости со стабильностью.

Сушкин, как тот чукча из анекдота, пытался разговаривать с виртуальным Коммуникатором, называемым им телевизором, но непонятная штуковина только показывала текст. Впрочем, смысл текста тоже трудно понять. Как инвалид до сих пор не окочурился от холода, то загадка. Но, скоро холод и голод добьют-таки старикашку. Вчера по "телевизору" пришёл старику текст со странным предложением пообщаться с временным опекуном.

— Пошто он нужен? — бормотал старик, но, наверное, дед случайно нажал на согласие. "Телевизор" сообщил — скоро придёт временный опекун. Ждите. Опытный опекун вам всё расскажет, на то он и опекун.

Опекун притащился практически ночью. С помощью костылей доковыляв до двери, дедушка откликнулся на стук в дверь:

— Хто там?

— Кто-кто! Опекун ... в пальто, — раздалось за дверью.

Инвалид впустил опекуна в дом. При свете двух горящих свечек, дедушка с сомнением рассматривал вошедшего человека. Сомнением дедушки можно намазывать хлеб вместо масла. Опекуном оказалась не какая-нибудь монументальная мадам героических пропорций, или солидный мужик, а худенькая молоденькая девчонка. Чего эта пигалица может умного рассказать?

Ирке это опекунство поперёк горла, но она, набравшись терпения, со спокойствием Будды, пыталась достучаться до разума, почти выжившего из ума дедушки Бори: таки добрались рептилоиды до его мозга. Благая цель — рассеять тьму его невежества. Но, как тьму рассеять, если дедушка в детство впал, а детство по второму разу называется маразм.

Две горящие свечки давали мало света, но, зато, хорошо показывали ложные надежды и отчаяние, царящие в этой обители скорби. Сыро и душно. Ирка привыкла к свету в своём доме из-за включённых фонариков и осветительных приборов Высших. Пришлось ей и у деда в доме включить собственный осветитель. При свете мощного прибора Ирка увидела полную жуть места обитания старика. Да и сам старикашка выглядел крайне убого — худющий, практически лысый, подслеповатый, глуховатый, глупомордый, давно небритый, да ещё и одет в такое рваньё, что тошно смотреть: словно его одежду вытащили из задницы бегемота. Если на деда не смотреть, то тоже тошно: на полу грязь толстым слоем, кругом вонючие тряпки валяются, горы мусора, засохшие пятна непонятного происхождения, кое-где образовались гирлянды мерзкой моховидной субстанции цвета детской неожиданности, паутина свисает траурными лентами. Что-то я не вижу в этом доме гармонии. Ух, ты: вон по стене ползёт паук — восемь ног, а может рук. Ещё и мышки где-то попискивали, выводя Ирку из себя. Ирка мышей не одобряла. Но приходится, скрывая брезгливость, слушать мышиный писк и вдыхать воздух с запахом тлена, болезни и отчаяния. Пахло в доме чересчур сердито. Густой запах затхлости, сырости и забвения крепенько бил в Иркин нос, заставляя опекуншу невольно морщиться. Весь мир ополчился на дедушку и уже сговаривался, каким манером его ловчее прикончить.

Обогревался дед с помощью кособокого приспособления, похожего на печку-буржуйку, повидавшую ещё товарища Ленина. Вот только труба для отвода газов нещадно пропускала угарный газ. Как только дед насмерть не угорел? В настоящее время внутренняя часть дома, по вине хозяина, находилась в плачевном состоянии. Однако за всем этим чудовищным запустением просматривалась добротная постройка: стены не потрескались, крыша дома не прохудилась. Это у дедушки она прохудилась.

Рассказать что-то дедушке — тот ещё номер с конями. В голове деда темно, как в бочке с гудроном. Ирке приходилось по восемь раз повторять одно и то же, пока до деда доходил смысл сказанного. И то ещё неизвестно — понял ли дедушка, или просто кивнул, якобы понял. Совершенно не ясно, как воспринял дед информацию о QE, монетках и способах их добывания. Понял ли он о значении рейтинга? Ирка, как опекун знала рейтинг деда. Из-за отсутствия активности рейтинг старика начал снижаться, упав до девяноста пунктов. Дед устойчиво находился на своей волне, постоянно уточняя какую-то фигню. Нет, света завтра не дадут, и газа тоже. Газ и спички отменили. И радио отменили. Кто отменил, коммунисты? Нет, пришельцы из космоса отменили. И пенсию тоже отменили. Завтра вам её не принесут, не ждите. Деньги тоже отменили. Аааааа, коммунизм, наконец, объявили... Нет, дедушка — ещё хуже сделали, чем твой коммунизм. Скорее, наоборот. Нет, ни с кем мы не воюем. Отвоевались. Сейчас даже подраться нельзя: прибегут Стражники и порежут дерущихся на кусочки. Мелкие. И обматерить никого нельзя: рейтинг рухнет. Что такое рейтинг? Горе ты моё, я же тебе уже восемь раз объясняла, что такое рейтинг и десять раз, что такое QE и артефакты. Соль в том, что с QE ты человек, а без QE — хвост собачий, особь отсталая, одним словом.

Общение проходило, как диспут в сумасшедшем доме, где каждый мог громко излагать всё, что взбредёт ему в голову, словно он работает в правительстве. Ирка талдычила деду своё, а он продолжал требовать от опекунши чего-то странного, как Грета Тунберг с большой трибуны. Очень нравилось деду нудеть на тему "раньше жилось лучше".

— Когда же это опекунство закончится? — сама себя спрашивала Ирка. Внутренний голос Ирки, зовущийся интуицией, громко ей нашёптывал: "Доконает тебя дедушка, доконает: он же давно с дуба на кактус рухнул". Объяснить что-то деду — это как ветер руками ловить, занятие бестолковое. Шансы у дедушки на успех в этой жизни, как у свиньи научиться летать. Такое ощущение — это опекунство никогда не закончится: время тянется жевательной резинкой.

Это она зря. Никогда ничего не кончается — это только кажется, что где-то трава зеленее, а особи умнее. Не одно, так другое случится, и хорошо, если случится не западло. Планируешь одно, но всё идёт наперекосяк и поперёк борозды. Верно только одно — всё пройдёт. "Гимел — заин — йуд" — написано на кольце царя Соломона: "И это тоже пройдёт".

Часа четыре Ирка талдычила бестолковому дедушке о существующих реалиях. Наконец, перешла к конкретным предложениям. Поймёт дед — хорошо, не поймёт — умываю руки, сделала всё, что могла. Дедушкины мозги, непривычные к большим дозам информации, начали протестовать: они скрестили перед новыми понятиями алебарды. К чести Ирки, надо сказать, она ни на миг не разговнилась на дедушку, требовавшего рассказать ему о трудовых свершениях земляков, спортивных достижениях и культурных прорывах на пути к коммунизму. Почему-то дедушка твёрдо стоял на этих путях. Коммунизм — оно, конечно, идея хорошая, но не работает в наших условиях. Вот это она зря: молодая опекунша что-то не то говорит: дурит голову дедушке. Как это — коммунизм свернули? Если бы Ленин был жив, он бы четыре раза перевернулся в гробу. Ленин — голова, не то что некоторые товарищи. Он всегда говорил о чрезвычайной важности общественного контроля и прогрессивности профсоюзного движения. Вот раньше, внучка, мы жили счастливо и без пятен на голове. Как завелись у нас в стране пятнистые товарищи, то всё пошло вразнос. Эх, Сталина на них нет. Как считаешь — пришло время мировому пролетариату начинать волноваться?

— Надо тебе, дедушка, кровь из носу, ковылять на торговую площадь, — объясняла Ирка своему подопечному, отмахиваясь от его нравоучений. — Там ты должен купить волшебные исцеляющие зелья, чтобы свои ноги полечить. Нет, собес не поможет. Какая поликлиника? Поликлиника давно не работает. И участковый доктор не придёт. Что делается, что делается. Заладил. Большой бъакътун делается. Это я не матерюсь. Слушай лучше меня, умным станешь. Разуй, наконец, глаза, дитя природы.

Да, надо тащить деда на торговую площадь, покупать зелья для излечения старикашки. Пусть тратит свои QE, если монет у него нет. Встанет дед на ноги, прочистит мозги, тогда и заработать монеты сможет, если сообразит, как это делать. Пятилетние дети как-то соображают. Вот и дед пусть соображает, хотя до уровня пятилетнего ребёнка он уже успешно деградировал: в голове у малохольного дедушки настоящая дичь и полная мурмурация. Боженька, дай терпения не взорваться, как триста тонн тротила.

Цель теперь у Ирки одна — добиться от деда хоть какого-то понимания о походе к торговой площади. Согласится дедушка туда на костылях топать — вызову на подмогу Сашку. Как-нибудь да дотащим дедушку до торговых автоматов.

Ура, кажется, дедушка что-то сообразил, но ещё моросит.

— А какось мы с тобой пойдём? — сказал дедушка, намекая Ирке на свои костыли.

— Нет, дедушка, какось ты делай самостоятельно, без меня, — отбаярилась Ирка. На совместную "какось" она не подписывалась. — Как морально приготовишься, скажи — я вызову своих товарищей. Они помогут тебя до площади дотащить. И помни — у меня осталось всего два часа на твою опеку. Уф! Держи, дедушка, бонусный батончик — ешь его, от себя отрываю, он полезный, как квашеная капуста: улучшает кислотно-щёлочной баланс. Чего это он невкусный? С голодухи на ура идёт, люди визжат от счастья, а тебе невкусный.

Старикашка, схрумкав батончик задумался: видимо решил, на серьёзных щах, поразмышлять о вечном. Если дед примолк — значит, что-то сообразил насчёт этой жизни.

От батончика у деда притупилось чувство голода, прибавилось энергии, кукуха не так сильно свистела. Что, собственно, он теряет, если пойдёт с опекуншей на какую-то площадь? Борис Николаевич привык верить в советских людей, как в новую, всенародно обсуждённую Конституцию. Смущало только то, что поход надо совершать ночью. Душа деда, охваченная смятением, тщетно искала опору. Вспомни дедушка истину: к жизни нужно относиться легче, особенно в твоём возрасте. Время такое наступило: сиди в своей луже и не квакай громко.

Сашка, живя в ритме нон-стоп все последние дни, привык к ненормированному расписанию дня и к бешеному темпу жизни, ставшей кривой во все стороны. Сутки не резиновые, в них только двадцать четыре часа, но Сашке этих часов уже мало.

Пока Ирка старательно зарабатывала шесть QE, опекая дедушку, Сашка с Полинкой занимались чрезвычайно важным делом, а именно, они ставили научный эксперимент. Серьёзное дело, тема перспективная. В ходе эксперимента должна открыться истина — Полинкина фобия связана с местами обитания артефактов, или фобия просто выверт психики, реагирующей на экстремальные условия. Не проверишь — не узнаешь. Это у горе-учёных их гипотезы заканчиваются на подогнанных под статистику эмпирических закономерностях, а у нас рулит эксперимент. Увы, эксперимент — всегда риск.

До Полинкиной "фазенды" шли, темпераментно обсуждая чисто научные проблемы. Ходить ночью по центральным улицам посёлка стало веселее: Исполнители понатыкали много фонарей по заданию Диспетчера. Но, местами ещё царила тьма: стоящие в темноте постройки превращались в мрачные силуэты.

Часто попадались одиночные особи и небольшие бригады, спешащие по своим делам. Мусора на центральных улицах уже не наблюдалось. Скоро мусор, как и предполагал Бригадир, станет дефицитом. С сожалением Сашка смотрел на картину, как бригада мужиков разбирала автомобиль на утилизацию. Не дотумкал Сашка в своё время над проблемой намертво застывших на поселковых улицах автомобилей. Мужики молодцы: получили задание от Диспетчера и весело разбирают машину, а это минимум тонна металла. Плюс для себя можно что-то нужное снять с автомобиля. Ладно, Сашка, не расстраивайся — у тебя иная задача, а не эта мышиная возня, ты перерос период добывания копеек в поте лица, ты уже ворочаешь рублями. Пусть теперь другие люди потягают трупы по ночам, отстреливают бешеных животных, копаются в мусоре. Я теперь профессиональный Ловец, а Ловец — это звучит гордо. Моё кредо: вижу цель — не вижу препятствий. Пора начинать возвышение на пути постижения Силы. "Сила эта покориться тебе должна, юный падаван" — так, кажется, говорил один известный специалист, обладающей Силой.

— Полинка, включай свою фобию на полную катушку и говори, когда ты почувствуешь некие эманации от окружающих объектов.

До "фазенды" идти недалеко, но, по мнению Полинки, возле нескольких мест появлялась некая красочная насыщенность, и она чувствовала что-то типа ряби на поверхности спокойной воды. Появлялся некий дискомфорт, переходящий в страх. Возле её дома страх резко усилился, а на расстоянии пяти метров от калитки, ведущей на участок, страх стал невыносимым. Трясёт Полинку, как осинку, увидевшую топор дровосека.

— Разберёмся, — своим осипшим голосом проговорил Сашка.

Облачившись в комплект Ловца, Сашка оставил Полинку на улице, а сам смело вошёл на участок: вход в "личное пространство" соклановцев разрешён. Дверь в дом также открылась беспрепятственно.

Волшебные очки превратили ночь в светлый день, попутно демонстрируя Ловцу самые мелкие детали. Хотелось всё рассматривать и восторгаться. Но, Сашка знал — не надо увлекаться рассматриванием деталей и прочих красивостей, даруемых очками, ибо это тот ещё наркотик. Дело надо делать быстро, а очки включать как можно реже, ибо этот девайс здорово садит здоровье. У этих пришельцев всё с подвохом.

Входя в дом, Сашка заранее настроил себя на ловлю монстров, поэтому, ворвавшись с коридора в комнату, сразу заметил целый клубок омерзительных, но довольно шустрых созданий. Не хочу и думать, какого они настоящего цвета. Но даже вид монстров, окрашенных бледно-зелёным цветом, вызывал отвращение до дурноты. Толстые, длинные, метра по два, создания, похожие на огромных опарышей, ползали по полу, оставляя на полу густую слизь. Весь пол и стены от этой слизи светились зелёным. Превозмогая дурноту, Сашка стал колотить по шевелящимся опарышам перчаткой, сожалея, что перчатка у него только одна. Твари, почувствовав Сашку, начали извиваться в бешеном танце, испуская на Ловца эманацию липкого ужаса. Так плохо Сашка давно себя не чувствовал: когда таскал трупы и сражался с собаками-людоедами в интернате и то такой тошноты и страха у него не наблюдалось. Сейчас же сердце колотилось где-то под самым горлом, дышать тяжело.