Киевская Русь и Малороссия в Xix веке Толочко

Впрочем, предстояло еще оформить надлежащим порядком полученные права: выправить от губернских собраний дворянские грамоты и дождаться внесения Герольдией имени в какой-либо из разрядов родословной книги. Первые двадцать лет малороссийская шляхта проделывала все это без особых препятствий. В польских гербовниках Несецкого или Папроцкого разыскивалась созвучная фамилия, срисовывался «наследственный» герб и вместе со свидетельствами родственников или приятелей (а в Малороссии каждый был либо приятелем, либо родственником) о давности шляхетства предоставлялся в Герольдмейстерскую контору. В самом лучшем случае, у людей были свидетельства, что их предки служили в серьезных чинах при Гетманщине, что, по общему мнению, несомненно давало право на дворянство. Власти были поначалу снисходительны, особенных доказательств шляхетства не требовали, понимая: войны и пожары истребили родовые документы воинственных казаков. К тому же не существовало никакого общего законодательства, регламентирующего «конвертацию» шляхетства в дворянство, и правила были всякий раз сообразуемы с обстоятельствами.

Однако в 1802 году положение решительно изменилось. Герольдия стала подвергать сомнению не только достоверность предъявленных гербов, но и само благородное происхождение их обладателей. Новые, более строгие правила требовали положительных и несомненных доказательств: документов на владения, патентов на российские офицерские звания, иных свидетельств древности рода. Перерисованного из Несецкого герба было уже недостаточно, и к 1804 году Герольдия забраковала 441 представленный герб[201]. Главный аргумент шляхты — их и их предков служба в украинских чинах — также был подвергнут сомнению. Отныне, даже подтвержденная документами, такая служба не гарантировала признания дворянства.

Неожиданный поворот дел вызвал панику в малороссийском обществе. Участие в выборных дворянских органах самоуправления — лестное и почетное — еще можно было потерять. Но непризнание дворянства влекло за собой гораздо более серьезные последствия: оно закрывало дорогу к военной и гражданской службе, детям — не позволяло поступать в кадетский корпус. И, самое главное, ставило под сомнение владение землей и крестьянами, грозило переходом в податное сословие. Помещик должен был доказывать, что отличается от своих крепостных.

Малороссийское общество почувствовало, что ему нанесено оскорбление.

Казацкая военная элита, ставшая после Хмельниччины де-факто привилегированным классом страны, пережила удивительную трансформацию в Московском царстве и затем в Российской империи. Войны и времена нестабильности открывали поистине головокружительные возможности для социального продвижения. Военные командиры, происходившие из социально и этнически разнородной среды, но в большинстве своем люди достаточно скромного племени, продвигаясь в чинах и обогащаясь по пути, вскоре начали считать себя знатью, во всем похожей на только что ликвидированную польскую шляхту. Они перенимали соответствующие манеры, образ жизни, даже некоторое подобие групповой идеологии. Московское правительство молчаливо признало за военной бюрократией Гетманщины право быть и считаться правящим классом, подтверждая это земельными пожалованиями, соболями, русскими чинами и другими отличиями. При всех превратностях отношений казачества с российским правительством, оно было достаточно последовательно: круто наказывая немногих, возвышало всех. К концу XVIII века потомки корчмарей, поповичей и разбойников, теперь — образованные в европейских университетах землевладельцы, уже ощущали себя традиционной аристократией края.

Источником своего положения они по праву считали службу, военную и гражданскую, в Гетманщине, и практически каждый, занимавший в ней сколько-нибудь видный уряд, считал себя приобщенным к благородному сословию. Почти полуторастолетняя автономия Гетманщины и снисходительность центральных властей привели к взрывоподобному росту числа шляхты. Количество претендующих на дворянство в Малороссии изумляло не только правительство, но и самих украинцев. Неизвестный автор «Замечаний до Малой России принадлежащих» (начало 1800-х годов) писал в раздражении:

Хотя эта цифра — 100 тысяч — вероятно, брошена в риторическом преувеличении, логика автора очевидна: только чудесными явлениями можно было бы объяснить то обстоятельство, что две крошечные малороссийские губернии произвели на свет число людей шляхетского достоинства, сопоставимое с остальной империей:

Каково бы ни было качество подобных подсчетов[204], за ними все же угадываются беспрецедентные скорость и размах превращения бывших бунтовщиков и гультяев в «благородную рыцарскую нацию».

Правительство пыталось внести в этот стихийный процесс упорядоченность и правила. Современниками и унаследовавшей их мнение последующей историографией подобные действия Сената и Герольдии были восприняты как специально антиукраинская политика. Это, действительно, был поворот, но нужно сказать, что аналогичным образом власти действовали и относительно других территорий, где претендующие на шляхетство не соответствовали имперским критериям. Так, в западных губерниях, доставшихся России после разделов Польши (Правобережная Украина и Белоруссия), тоже оказалось огромное число людей, называвших себя шляхтой, но не служивших в достаточных чинах или не имевших вовсе земельной собственности. Их статус также оказался сомнителен, и правительственные решения по ним выносились еще в 1840-х годах, много позже того, как «малороссийский вопрос» считался урегулированным[205].

Правда, в отличие от польской шляхты западных губерний, малороссийская шляхта полагала, что вправе рассчитывать на особое к себе отношение: в конце концов, казаки добровольно присоединились к Московскому государству, были единоверны и на протяжении более чем столетия верно служили российским монархам во всех войнах и на всех битвах. Кровью своих предков и собственным усердием они заслужили особое положение в империи. Холодное и бюрократически безучастное отношение правительства, не делавшего различий между ними и польской шляхтой, а только требовавшего исполнения неких формальных критериев, возбуждало чувство досады и обиды.

Василий Полетика выразил это так:

Изменение в правительственной политике привело малороссийское общество к неприятному открытию: то, что здесь считали источником привилегий и статуса, чем так дорожили — «малороссийские чины» — на деле оказывалось помехой. Правительство не понимало (или делало вид, что не понимает) сущности казацких чинов, настаивало на том, что в Табели о рангах они не поименованы, а следовательно, как соотносить с ней гетманские «ранги», затруднялось. А ведь к началу XIX в. все иные способы достижения дворянства уже были преимущественно истощены: гербы, подлинные и подложные, представлены, документы, какие ни есть, предъявлены. Оставался, в сущности, только один аргумент: утверждение, что предки служили в «малороссийских чинах», дающих право на дворянство. Сенат, однако, настаивал, что только те, кто выслужил надлежащий русский чин (военный или гражданский), могут претендовать законно.

Украинское общество почувствовало, что «национальные чины», а с ними и вся «нация», «достоинство предков» и даже «память национальных героев» были оскорблены подобным отношением. Оскорбление было нанесено всем, а значит, и каждому в отдельности. Ищущему дворянства или уже получившему оное. Все общество пришло в возбуждение. Негодование было всеобщим. Началась интенсивная переписка «между патриотами сего края». Люди обменивались мнениями, обсуждали положение на уездных и губернских дворянских собраниях, писали петиции, составляли меморандумы.

Тем не менее, все ощущали, что юридически их позиция слаба и безусловных аргументов, в сущности, нет.

Выход был найден в том, чтобы переместить дискуссию из области административных и юридических доказательств в область исторической аргументации. Право на дворянство проистекает не из индивидуальных заслуг (древности рода или выслуженного чина), но из коллективных привилегий всего сословия. Украинская шляхта представляет собой традиционный правящий класс территории, чье происхождение и права ведут свое начало из «дороссийских» времен Речи Посполитой и привилегий, дарованных тогда польскими монархами казакам за их военную службу. Поскольку Россия приняла под свою протекцию территорию вместе с ее наследственным военным классом и пользовалась его «рыцарскими» услугами, она тем самым признавала, что во всех отношениях трактовала его как дворянство и должна теперь утвердить это положение.

Начали собирать исторические документы: польские дипломы, договоры между царями и гетманами, грамоты на земельные пожалования от русского правительства, гетманские универсалы, исторические хроники и летописи, а также и любые другие материалы, могущие продемонстрировать древность корпоративных прав «рыцарской казацкой нации». Еще важнее для нашей темы: начали составлять исторические записки и трактаты, распространять их среди знакомых и приятелей, публично обсуждать на дворянских собраниях, ходатайствовать ими перед властями. Лица, компетентные в истории, вошли в переписку между собой с целью обмена материалами, суждениями и предложениями. Вскорости образовалась сеть, внутри которой вырабатывались и обсуждались различные версии прошлого края. Все без исключения лица, занятые этой деятельностью, действовали бескорыстно: их собственное дворянство было вне подозрений, а побудительными мотивами стали нужды «милой отчизны» и право называться ее верными сыновьями. Как писал в письме к полтавскому губернскому маршалу Михаилу Милорадовичу Тимофей Калинский, «беспристрастное к отечеству поревнование, а паче унижение наших отечественных чинов, то и безгласного поощряет быть гласным, а потому и заставляет пророческим и апостольским духом говорить правду»[207].

Наши знания об этой среде, а также вышедших из нее текстах мало продвинулись со времен известной работы Дмитрия Миллера[208]. Ценным дополнением к его очерку является книга Владимира Свербигуза, в приложениях издавшего некоторые известные и неопубликованные «записки», а также диссертация Леонтия Дячука[209]. К сожалению, сохранившиеся и опубликованные тексты записок — лишь верхушка айсберга, конечные продукты интенсивной деятельности. Утрачена значительная часть материалов, могущая документировать скрытый от глаз процесс выработки мнений, их обсуждения и согласования. Уже Миллер в 1890-х годах сетовал на утрату некогда богатых частных собраний малороссийского дворянства. Впрочем, даже то немногое, что уцелело к концу XIX века, позволило ему воссоздать историю противостояния украинского дворянства и правительства с достаточной достоверностью.

Попытаемся кратко набросать общий контур событий.

Новые положения Герольдия огласила в 1805 году: украинские чины сотенных и полковых старшин не должны признаваться основанием для предоставления дворянства. Но новое направление в Малороссии уже угадывали задолго до этого. Еще в 1804 году черниговский генеральный судья Роман Маркович составил и подал генерал-губернатору князю Александру Куракину свою записку под названием «Замечания о правах малороссийского дворянства»[210]. Эта частная инициатива не возымела действия, и в следующем 1805 году Тимофей Калинский представил на суд дворянского собрания Черниговской губернии «мнение о малороссийских чинах и о их преимуществе». В январе 1806 года черниговское дворянство собралось для выборов. Зачитывались официальные указы и в ответ — записки, подготовленные «патриотами». После обсуждения было решено обратиться к генерал-губернатору князю Куракину с просьбой ходатайствовать перед властями. Предводитель дворянства составил петицию (очевидно, основанную на ранее подготовленной записке Марковича). Как полагал Миллер, эта петиция не осталась единственной в своем роде. В последующие годы черниговское дворянство, вероятно, составило еще несколько подобных. Была избрана особая комиссия для составления новой версии, и в 1809 году князю Куракину направлена еще одна петиция дворян Черниговской губернии.

Между тем дворянство другой малороссийской губернии, Полтавской, также высказало свое мнение. Обсуждение вопроса началось еще в бытность (1802—1805) губернским маршалом С. М. Кочубея (автора нескольких меморандумов об Украине[211], но, разумеется, прежде всего известного как издатель знаменитой «Энеиды» Ивана Котляревского), продолжалось во время каденции М. Милорадовича, но только во время предводительства Василия Чарныша (1809—1812) полтавское дворянство, наконец, сформулировало свою позицию. Главными действующими лицами здесь были Василий Полетика, Адриан Чепа, Тимофей Калинский, Милорадович и Чарныш. Их коллективными усилиями было составлено несколько записок.

Став губернским предводителем, Милорадович начал подыскивать компетентных людей в Полтавской губернии и за ее пределами. Он обратился к знакомцу, Роману Марковичу, уже писавшему на интересовавшую всех тему. Через него Милорадович познакомился с Калинским, пославшим собственную записку о малороссийских чинах и согласившимся собирать для Милорадовича исторические материалы. Калинский вступил с Милорадовичем в переписку (одна из копий носит название «Переписка между патриотами сего края для общей пользы») и, наконец, в 1808 году составил расширенную версию своей записки. В том же году роменский уездный предводитель Василий Полетика пишет собственную записку[212].