Сын и наследник Людовика, Карл, получил воспитание, которое, возможно, было рассчитано на то, чтобы отвратить его от пути, по которому следовал его отец. Людовик был не очень заботливым отцом, но когда он принимал участие в образовании сына, он давал нехарактерно возвышенные советы.

"Бог, наш Создатель, оказал нам много великих милостей, поскольку Ему было угодно сделать нас главой, правителем и государем самой замечательной страны и народа на земле, а именно королевства Франции, в котором несколько предшествовавших нам государей и королей были настолько добродетельны и доблестны, что получили прозвище "Христианнейшего короля", обратив много великих стран и различных народов неверных в добрую католическую веру, искоренив ереси и пороки в нашем королевстве и сохранив права, свободы и прерогативы Святой Апостольский Престол и Святую Церковь Божью, а также совершив различные другие добрые дела, достойные вечной памяти, и таким образом, что определенное число из них было причислено к лику святых, вечно живущих в славном обществе Бога в Его раю"20.

Эта риторика была традиционной во французском королевском доме, как и доктрина, согласно которой король был слугой народа. Но, как и большая часть риторики, она, как правило, больше уважалась при ее нарушении, чем соблюдении. Ценности Карла — его рамки понимания своей роли христианского короля — были почерпнуты скорее из историй о рыцарях, чем о святых, в них было больше рыцарских, чем духовных идеалов. Он взошел на трон как Карл VIII в 1483 г. в возрасте тринадцати лет, решив быть как можно больше более непохожим на своего отца. У них были совершенно противоположные характеры. Если Людовик был светским человеком, то Карл — простодушным; тогда как отец был реалистом, сын — романтиком. Большую часть своего детства он провел в обществе матери, читая ее книги. Он увлекался тем, что мы сейчас назвали бы детской литературой: романтическими историями о рыцарстве, во многом такими же, которые вскружили голову Колумбу — средневековым эквивалентом дешевых бульварных романов, в которых, как правило, герои совершали опасные путешествия, чтобы завоевать далекие королевства и жениться на экзотических принцессах. В "Истории Мелюзины" Карл прочитал о сыновьях королевы — таких же молодых людях, как и он сам, — которые отправились покорять Кипр и Ирландию.

"Госпожа, с вашего позволения, похоже, пришло время нам отправиться в путешествие, чтобы узнать о чужих землях, королевствах и местах и завоевать честь и доброе имя на далеких границах... Там мы узнаем, чем отличаются далекие страны и что общего у них с нашей родиной. И затем, если фортуна или удача готовы нам помочь, мы бы очень хотели завоевать другие земли и королевства"21.

Трудно было представить программу, которая более точно отражала бы амбиции Карла. Прощаясь со своими предприимчивыми сыновьями, Мелюзина разрешает им делать "то, что вы желаете и что, по вашему мнению, принесет вам пользу и честь". Она советует им следовать всем правилам рыцарской жизни, добавляя совет, который, кажется, предвосхищает методы Карла как завоевателя:

"И если Бог дарует вам удачу и вы сможете завоевать землю, управляйте своими людьми и людьми своих вассалов в соответствии с характером и рангом каждого из них. А если кто-то взбунтуется, обязательно смирите их и дайте понять, что вы их повелители. Никогда не теряйте ни одного из прав, принадлежащих вашей светлости... Взимайте с ваших подданных причитающуюся вам арендную плату и подати, не облагая их дополнительными налогами, кроме как по справедливой причине"22.

Однако в одном аспекте преемники сыновей Мелюзины не последовали ее совету. "Никогда, — говорила героиня, — не говорите о себе того, что неразумно и неправдиво". Авторы рыцарских романов, напротив, наполняли свои хроники чудесами и небылицами, невероятными эпизодами, фантастическими чудовищами и невозможными подвигами. Люди принимали их как должное, примерно так же, как современные телезависимые относятся к мыльным операм. Сцены из вымышленных паломничеств украшали витражи Сабле и Шартра. Карл VIII был одним из тех, кто увлекся рыцарскими историями.

Еще более соответствовала ожиданиям Карла "Книга о трех сыновьях королей", в которой юные наследники престолов Франции, Англии и Шотландии тайно покинули свои дома, чтобы сражаться за короля Неаполя и его прекрасную дочь Иоланду против турок. "Если вы отправитесь в это путешествие, — убеждали рыцари, обратившиеся за помощью к принцам, — вы узнаете обо всем на свете. Все будут рады стать вашими подданными. Ни Гектор Троянский, ни Александр Великий никогда не пользовались той славой, которую вы обретете после своей смерти". В августе 1492 г., когда Карл планировал собственную экспедицию в Неаполь, он перечитал книгу заново. Его нравственное воспитание во многом основывалось на книге рыцарских примеров, взятых из историй Троянской войны и представленных в форме диалогов между принцем Гектором и богиней мудрости 23.

Историки пытались опровергнуть традиционное мнение, согласно которому рыцарские романы одурманили Карла VIII и наполнили его романтическими представлениями. Но ни одна из альтернативных интерпретаций не объясняет его поведения. Вторжение в Италию не принесло никакой экономической или политической выгоды, тогда как вывод о том, что в сознании короля преобладали сказочные представления о себе, кажется неизбежным. Будучи наследником Рене Анжуйского, он преуспел в великом романтическом безнадежном деле. За Неаполем и Сицилией его манил Иерусалим, давно потерянное королевство крестоносцев. Титул короля Иерусалима, хотя и оспаривался другими монархами, достался ему вместе с сицилийским троном. Описания Карла свидетельствуют, что он всю свою жизнь оставался страстным коллекционером рыцарских романов. Он отождествлял себя с бывшим завоевателем Италии, своим тезкой Карлом Великим, которого многие писатели превратили в вымышленного героя. Своего сына он назвал Карлом-Орландом в честь Роланда, спутника Карла Великого, который, согласно вымыслам, порожденным легендой о нем, предположительно странствовал по южной Италии, совершая подвиги ради любви и славы, и который, согласно столь же ложной и почтенной легенде, погиб, сражаясь с мусульманами. Карл Великий был не просто исторической личностью: легенды изображали его как крестоносца и содержали рассказ о путешествии в Иерусалим, которого он никогда не совершал в действительности. Он был королем былого и грядущего, который, по легенде, никогда не умирал, а заснул, чтобы вновь пробудиться, когда придет время объединить христианский мир. Легенда смешалась с пророчествами о приходе Последнего Мирового Императора, который завоюет Иерусалим, победит Антихриста и положит начало новой эпохе, предшествующей Второму пришествию.

Итальянцы, преследовавшие собственные цели, поощряли фантазии Карла. Когда он въехал в Сиену, граждане приветствовали его парными изображениями его самого и Карла Великого, его предполагаемого предшественника. В условиях политического раскола во Флоренции некоторые граждане хотели, чтобы он стал их союзником против других. Венецианцы и миланцы хотели, чтобы он принял их сторону в их войнах против Неаполя и папы. Когда папы ссорились с Неаполем, они хотели, чтобы он сражался на их стороне. Когда Карл был еще маленьким мальчиком, Сикст IV прислал ему в качестве рождественского подарка его первый меч.

Если дорога Карла Великого через Неаполь вела — по крайней мере, в художественной литературе — в Иерусалим, то в то время можно было предположить, что Карл VIII сможет следовать за ним до конца. Перспективы возобновления крестового похода против турок казались поистине многообещающими. Междоусобные раздоры внутри османской династии привели к тому, что претендент на султанский трон, принц Джем или Зизим, попал в руки родосских рыцарей, которые в 1482 г. отправили его в качестве "почетного пленника" во Францию. В "Книге о трех сыновьях королей" фигурирует турецкий принц, принявший христианство и обративший свой народ: Карл, должно быть, счел ее пророческим текстом. Султан Египта, который ставил политику выше религии, предложил миллион дукатов в поддержку нового крестового похода. Тем временем угроза турецкого господства в Средиземноморье росла по мере того, как набеги распространялись до Италии, а турецкий десант захватил Отранто. В 1488 г. венецианский публицист посетил Францию, чтобы заручиться поддержкой. "Сегодня, — жаловался он, — вера пала, религиозное рвение умерло. Положение христиан настолько ухудшилось, что Святой Престол направил нас к Вашему Величеству уже не ради Иерусалима, или Азии, или даже Греции, но чтобы просить о помощи ради самой Италии, ради городов Святой Римской Церкви и их жителей"24.

На пути в Иерусалим и земли турок сияла корона Неаполя и Сицилии. Еще в 1482 г. папа — в то время Сикст IV — обратил внимание Людовика XI на такую возможность, недвусмысленно намекнув, что она могла бы достаться молодому Карлу. Если Франция хочет завоевать Неаполь, "сейчас подходящее время... Это королевство принадлежит по наследственному праву его королевскому величеству... Воля папы состоит в том, чтобы это королевство было передано Его Величеству или сеньору дофину"25.

В конце 1480-х гг. раздоры в Неаполитанском королевстве, казалось, сделали этот проект все более осуществимым. В 1489 г. Карл принял при своем дворе группу неаполитанских дворян-диссидентов. В течение следующих трех лет их число росло. В течение 1490 г. они разрабатывали планы завоевания на неоднократных заседаниях совета Карла. Посланцы папы римского сообщали — с некоторыми осторожными оговорками, — что французы, похоже, наконец-то были готовы к вторжению. Карл подготовил себе путь на юг, заключив союз с Миланом, и прикрыл свой северный фланг, женившись на Анне Бретонской и окончательно присоединив это опасно независимое герцогство к Франции. Известие о падении Гранады в январе 1492 г. прозвучало как призыв к борьбе за славу. Несколько недель спустя Иннокентий заключил мир с Неаполем. В общих чертах, условия заключались в том, что папа будет продолжать вершить правосудие в Неаполе, но только в соответствии с пожеланиями короля, в то время как Неаполь будет поддерживать папство силой оружия. Чтобы скрепить сделку, неаполитанцы подарили папе римскому свою самую ценную реликвию — наконечник копья, которым, как предполагалось, был пронзен бок Христа при распятии. По иронии судьбы, это соглашение вызвало интерес у Франции, которого никогда не вызывали диспуты. Жажда французов заполучить неаполитанскую корону начала расти, что привело к последствиям, которые в будущем могли оказаться фатальными. С марта по май 1492 г. в Париже находилось миланское посольство, которое уговаривало короля принять окончательное решение. Их махинации привели в ярость Петра Мартира, который со своего наблюдательного пункта при дворе короля Арагона считал, что "глупо подкладывать гадюку или скорпиона в свою постель в надежде, что они могут отравить ближнего... Вы все это увидите. Карл, если у него есть хоть капля здравого смысла, сумеет воспользоваться этой возможностью"26.

Пока они работали, пришло известие о смерти Лоренцо Великолепного. Главное препятствие исчезло. Флоренция, ослабленная смертью Лоренцо и потрясенная проповедями Савонаролы, не смогла бы оказать серьезного сопротивления наступлению французов. Тем временем, почти сразу после того, как Иннокентий уладил дела с Неаполем и торжественно принял Святое копье, его одолела новая затяжная болезнь, которая оказалась для него последней. Врачи пришли в отчаяние. Один из них якобы предложил своему пациенту помочь кровью его сына, которую папа отказался пить. К июлю боли в животе Иннокентия стали невыносимыми, язвы на ногах приобрели отвратительный вид. Призрак неминуемой смерти, казалось, нависал над ним. Толпа забеспокоилась. Кардиналы начали маневрировать, готовясь к конклаву. К 19 июля, по словам флорентийского посла, тело папы было фактически мертво, и у него осталась только душа. Через пять дней он испустил ее. Однако прежде чем вторжение могло начаться, возникло еще одно препятствие. Иннокентий VIII уже решил поддержать соперника-претендента на трон Неаполя; но из-за нерешительности и немощи он вряд ли оказал бы серьезное сопротивление надеждам Карла, если бы был жив.

Конклав, который состоялся за его смертью, проходил в атмосфере, пропитанной коррупцией. Моралисты любили придираться к Риму. По данным самых антиклерикальных и сентиментальных дневников того времени, в городе проживало шесть тысяч восемьсот блудниц, "не считая тех, кто занимался своим гнусным ремеслом под прикрытием сожительства, и тех, кто практиковал свое ремесло тайно". Кандидат, который должен был стать преемником Иннокентия VIII, казался олицетворением всех пороков Рима. Родриго Борджиа был фаворитом и занял второе место на последнем конклаве, когда был избран Иннокентий VIII, но его репутация, как записал флорентийский посол, уже была сомнительной: он считался лживым и гордым. Люди оправдывали его пресловутое распутство и троих детей, которых он породил, на том основании, что он был неотразимо привлекательным. Богатство, которое он накопил, занимая благотворительные и доходные должности, компенсировало все его недостатки. "У него, — как заметил один из его знакомых, — имеется огромное количество серебряной посуды, жемчуга, драпировок и облачений, расшитых золотом и шелком, и все это такого великолепного качества, какое подобало бы королю или папе римскому. Я умолчу о роскошных украшениях его носилок и сбруе для его лошадей, обо всем его золоте, серебре и шелках, а также о его великолепном гардеробе и его сокровищницах"27.

Чтобы победить на новых выборах, Борджиа якобы купил голоса кардинала Сфорца за четыре мула, нагруженных серебром, под предлогом отправки их к нему домой на хранение. Он получил большую часть остальных необходимых ему голосов, не ставя под угрозу свое состояние, а пообещав вознаградить своих сторонников за счет доходных должностей, находившихся в распоряжении Церкви. Стефано Инфессура, автор дневников, гуманист с талантом сатирика, объяснил, как после своего избрания новый папа начал свое правление "с раздачи своего имущества бедным" — заплатив за голоса, которые он купил обещаниями. Кардиналы избрали его папой Александром VI в ночь на 10 августа.

Это был скандальный выбор, но по тем временам вполне уместный. Борджиа был опытным и неутомимым дельцом. Его вопиющий непотизм доминирует в исторических традициях о нем. Он осыпал своих детей почестями и титулами. По словам посла Феррары, "десяти папств" было бы недостаточно, чтобы удовлетворить всех кузенов Борджиа, которые заполонили курию. Злоупотребления, однако, не обрекли Церковь на гибель. Проблемы, которые оказались неразрешимыми, были дипломатическими.

С точки зрения папы, французское вторжение, которого так страстно добивались его предшественники, теперь обернулось бы катастрофой. Договоренности, заключенные Иннокентием VIII с Неаполем, были вполне удовлетворительными. Новый наследник неаполитанского престола улучшил их и щедро заплатил Александру за поддержку. Папа знал, что вторжение Карла VIII приведет к разорению и отмене запретов. Пока Александр пытался поддержать королевский дом Неаполя, Карл перешел в наступление и вызвал глубочайший страх папы, поставив под сомнение законность его избрания. По сути, Александр подкупом пробрался на папский престол, и легитимность его положения была сомнительной. Карл отозвал французских кардиналов и отменил все выплаты церковных взносов в Рим. Он стремился к более высокому источнику легитимации, чем тот, который мог предоставить даже папа Римский. Он принес обет крестоносца и поклялся, что не остановится в Неаполе, а будет использовать его как отправную точку для завоевания Иерусалима.