У Кояловича и Костомарова была общая народническая направленность, но ученые расходились во мнениях, каким образом группировать своих соплеменников. Их спор происходил на страницах печатных изданий накануне Январского восстания и после него. Коялович признавал украинофилов единственными активными поборниками Западной России, поскольку только они были готовы работать с простыми людьми. Тем не менее он был разочарован ограниченностью их деятельности пределами Украины.
Коялович писал о “малороссийских деятелях”, что они “крепки числом, народным образованием, энергией… Но с грустью нужно сознаться, что от них трудно ожидать этой великой услуги народу всей Западной России. Они, как по всему видно (конечно, не все), великие эгоисты — собственно Малороссия не так страдает от полонизма и иезуитизма, да и народ там не дает себя в обиду”7. Костомаров, опираясь прежде всего на языковой и этнический критерии, украинцев и белорусов называл отдельными народами. Более того, считал, что белорусы отделились от севернорусского (великорусского) племени, эта идея уходила корнями в представления членов Кирилло-Мефодиевского общества о белорусах как части великороссов. Коялович был возмущен и в ответе Костомарову, ссылаясь на древнее племя кривичей, предков белорусов, пишет: “Дети стариков кривичей… не могут быть представляемы юными историческими детьми севернорусского племени”8.
Украинофильство Костомарова оказалось не единственным препятствием, с которым столкнулся Коялович в борьбе за легитимность западнорусской ветви единого русского народа. Второй фронт образовали русские славянофилы, которых Коялович обвинил в бездумной русификации Западного края. Коллег-великороссов Коялович призывал “сдерживать все дурные страсти великорусские при встрече с народом западнорусским и приобретать его любовь добрыми, гуманными делами”9. Подобные увещевания не производили желаемого впечатления на его оппонентов, напуганных тем, что они считали подъемом белорусского сепаратизма — местного варианта сепаратизма украинского.
Константин Аксаков, видный славянофил, писал Кояловичу:
Россия теперь избавляет Белоруссию от смертельной опасности — дело идет об истреблении полонизма, — а Белоруссия, как будто уже избавленная от опасности, хлопочет не о спасении от польского ига, а о сохранении местных особенностей! Да и особенностей-то коренных мало10.
Михаил Катков, бывший профессор философии Московского университета и редактор влиятельной газеты “Московские ведомости” был еще более категоричен:
Нам пишут из Петербурга, что нарождается еще какая-то партия белоруссофилов. Петербург до такой степени преисполнен жизненных сил, что во что бы то ни стало хочет оплодотворить все наши жаргоны и создать столько русских народностей и языков, сколько окажется у нас годных к отсечению частей11.
И далее, говоря о проекте издания газеты по-белорусски:
Польские “националы” в Западном краю могут также порадоваться этой новой попытке отделить нравственно белорусский край от России12.
Таким образом, идея Кояловича о делении русской народности на восточную и западную ветви не нашла поддержки ни с одной стороны. Костомаров держался своей концепции о северных и южных руссах, Аксаков и другие славянофилы мыслили в рамках триединой модели, оставляя Кояловичу белорусскую нишу в общерусской нации. Тот не смирился с таким положением вещей, но изменить его не мог. Модель нации из трех ветвей, пропагандируемая Катковым, была поддержана и властью, так как признавала и кооптировала новые культурные веяния, но не уменьшала шансы империи трансформироваться в национальное государство.
После разгрома польского восстания 1863—1864 годов идея триединой общерусской нации стала доминирующей в публичном пространстве. С точки зрения политической, это было орудие борьбы с польским национализмом и удовлетворения культурных запросов растущего национального движения Украины. С точки зрения чистой теории, это был способ примирения принципа русской народности, сформулированного Уваровым еще в 1832 году, и того факта, что большая русская нация неоднородна и вообразить ее можно по-разному. Павел Пестель некогда видел пять оттенков русской народности, которым надлежало слиться в один народ, но славянофилы и имперские националисты после 1863 года сошлись на трех. Разговорные языки трех ветвей именовали “наречиями”, литературный же язык должен быть только один — (обще) русский, созданный якобы представителями всех трех народностей. Фундаментом союза этих трех ветвей служил государственный интерес. Не открыв себе путь к преобразованию в национальное государство по европейским лекалам, Российская империя не имела бы будущего.
В историческом смысле триединая модель напоминала о середине XVII века, когда были присоединены Войско Запорожское и завоевана Восточная Белоруссия и московский царь дополнил свой титул, став государем “Великия и Малыя и Белыя России”. Именно тогда утвердилось употребление названий Великой и Малой России, что отражало экспансию Москвы на украинско-белорусские земли Великого княжества Литовского. Но вскоре “Малая Россия” была снова поделена: Малая Русь стала обозначать украинские земли, а Белая Русь — восточные белорусские земли. Названия отражали разный статус этих половин: украинские земли были включены в состав России на основе договора, заключенного с гетманом Богданом Хмельницким в 1654 году, а белорусские просто захвачены без каких-либо гарантий особых прав или привилегий. Теперь же, в середине XIX века, модель Великой, Малой и Белой Руси вновь получила признание — однако критерием скорее служил язык, чем история завоеваний. Признание различий не считалось основанием для федерализации. Целью было сращивание трех ветвей в одну — не только под властью императора и духовной опекой Синода, но и в пространстве единой русской культуры.
Глава 9
Лингвоцид
18 июля 1863 года Петр Валуев, министр внутренних дел, сформулировал новый курс имперской политики в отношении восточнославянских языков. Заранее получив одобрение Александра II, он составил на первый взгляд непримечательный документ — предписание цензорам. Этот текст вошел в историю под именем Валуевского циркуляра и оказал значительное влияние на российское нациестроительство. Сам факт того, что министр внутренних дел занимался определением языковой политики империи, говорил о том, что к этому моменту, по мнению Петербурга, развивающиеся нерусские языки и культуры представляли потенциальную угрозу государству.
Валуевский циркуляр был в основном направлен против украинских интеллигентов, чье стремление ввести родной язык в церковь и в школу министр полагал частью польских интриг с целью подорвать единство империи. Текст гласит: “Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступавшим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков”1. Немного выше Валуев утверждает, что адепты “малороссийской народности” обращают “свои виды на массу непросвещенную” по причинам чисто политическим. И указывает, что многие из них уже были под следствием за “преступные действия”, а также что их “большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии”2.
Документ обязывал цензоров обратить пристальное внимание на увеличивающееся число публикаций на украинском языке, начиная от произведений, написанных интеллектуалами для узкого круга себе подобных, и заканчивая литературой для народа. Валуев встал на сторону украинских деятелей общерусского направления: “Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами — и в особенности поляками — так называемый украинский язык”3.
Валуев стремился главным образом остановить распространение украиноязычных изданий среди крестьян и низшего сословия. Если тексты духовные, учебные попали под полный запрет, то для “изящной литературы” циркуляр делал исключение. Запрет носил временный характер, но значительно повлиял на развитие украинских идентичности и культуры. В 1862 году свет увидели сорок публикаций на украинском языке, в 1866-м — ни одной, в 1868-м, когда Валуева уволили из министерства внутренних дел, — две. Правительство в общем остановило развитие украинского языка, литературы и высокой культуры, на которые надеялись украинофилы в начале эпохи александровских реформ.
В 1861 году редакторы украинофильского журнала “Основа”, издаваемого в Петербурге на русском языке, утверждали: “В наше время вопрос — можно ли и следует ли писать по-южнорусски, что все равно — по-украински, разрешен самим делом”4. Многие сомневались в “практическом значении народного языка в преподавании и проповеди”. Но вот редакторы “Основы” этот вопрос считали спорным только по недоразумению. Внедрение родной речи в церковь и в школу стало главной политической целью движения украинофилов. Николай Чернышевский встал на их сторону, приветствуя выход в свет первого номера журнала: “Преподавание малорусскому народу на малорусском языке, развитие популярной малороссийской литературы — вот, по нашему мнению, та цель, к которой всего удобнее и полезнее будет стремиться малороссам на первое время”5.
Украинофилы добивались достижения этой цели задолго до того, как о ней заговорили в прессе. В 1862 году в городах империи можно было купить шесть разных букварей на украинском языке, в их числе — составленные Тарасом Шевченко и Пантелеймоном Кулишом. Костомаров собирал пожертвования среди образованной публики Петербурга на издание книг для простого народа по-украински. Украинский перевод Евангелия медленно, но уверенно проходил через Сциллу и Харибду светской и духовной цензуры. Появление ряда изданий по-украински застало правительство врасплох. Меры, принятые против Кирилло-Мефодиевского общества, выглядели делом минувших дней. Крестьяне получили личную свободу, но вопрос о том, как именно следует просвещать народ, повис в воздухе. В 1859 году правительство запретило ввоз и печать текстов, написанных на славянских языках латиницей, из опасения польской культурной экспансии. Но что делать с текстами на других русских “наречиях”, в число которых теперь входил и белорусский язык? Никто не знал, какой курс изберет Петербург.
В 1861 году украинофилы обратились к киевскому митрополиту Арсению (Федору Москвину) с просьбой распространить шесть тысяч экземпляров букваря Шевченко. Пастырь запросил начальство. Ответило ему Главное управление цензуры — советом не передавать этот подарок в школы ввиду того, что издания “на малороссийском языке” могут привести к “возникновению… того разделения между родственными племенами… которое было бы даже опасно для целости государства”. Тем не менее в глазах цензоров сам украинофильский проект выглядел пустым мечтанием: они резюмировали, что он завянет сам по себе, если его не трогать. Никаких новых ограничений или преследований не требовалось. Следовало только не поддержать украинофилов по недосмотру. Толчок к перемене правительственного курса, которая вскоре породит Валуевский циркуляр, дало анонимное письмо в Третье отделение, полученное в марте 1863 года — в разгар Январского восстания. Авторство принадлежит, видимо, группе духовных лиц из числа малороссов. Безымянные авторы призывали не допустить выхода в свет украинского перевода Евангелия, изучаемого в то время в Петербурге Святейшим Синодом.
Письмо переслали в обратном направлении — киевскому генерал-губернатору Николаю Анненкову. Анненков вполне разделял опасения анонимных клириков, он был обеспокоен тем, что перевод поднимет статус украинского из наречия до независимого языка, что будет иметь политические последствия. Анненков писал: “До сих пор в литературе идет спор о том, составляет ли малороссийское наречие только особенность русского языка или это язык самостоятельный. Добившись же перевода на малороссийское наречие Священного Писания, сторонники малороссийской партии достигнут, так сказать, признания самостоятельности малороссийского языка и тогда, конечно, на этом не остановятся и, опираясь на отдельность языка, станут заявлять притязания на автономию Малороссии”6.
Мнение Анненкова доложили императору. Александр II приказал начальнику Третьего отделения привлечь к рассмотрению этой дилеммы и других сановников. Это значило, что царь принял соображения киевского генерал-губернатора всерьез и его предложения заслуживали внимания. Дело передали Валуеву, тот отнесся в Святейший Синод. Он еще не знал, как поступить. Но за несколько месяцев министр из человека, вынужденно исполнявшего приказы царя, понемногу превратился в убежденного сторонника запретительных мер. Валуев ответил в Третье отделение, что он разделяет мнение Анненкова о запрете печатания Нового Завета на украинском языке. Сделав выбор, Валуев в нем больше не сомневался. 18 июля 1863 года вышел циркуляр Валуева, в котором была сформулирована новая политика.
В правительстве 1860-х годов Валуев слыл либералом — осторожным реформатором, который желал укрепить самодержавие путем создания примитивной системы народного представительства, созываемого по особым случаям. Действия Валуева в истории с изданиями на украинском языке были отчасти вынужденными — в ответ на кампанию в прессе, организованную тем же киевским генерал-губернатором Николаем Анненковым, предложившим жесткие меры против украинофилов. Центральной фигурой этой кампании стал Михаил Катков — журналист и интеллектуал, близкий к консервативным лидерам славянофильского направления. Катков поначалу смотрел на молодое украинское движение довольно снисходительно, будучи уверен, что оно обречено на провал. Но когда разразилось Январское восстание в Польше, Катков радикально изменил свое мнение.
21 июня 1863 года, за месяц до появления Валуевского циркуляра, Катков высказался за запрет публикаций на украинском языке в статье под хлестким заголовком “Совпадение интересов украйнофилов с польскими интересами”. В полном согласии со сторонниками общерусского православия вроде Иосифа Семашко Катков обвинил украинофилов в том, что те являются орудием интриги не только польской, но также иезуитской. Таким образом, он превратил вопрос об украинских изданиях не просто в политический, но и ввел его в разряд противозаконных, предвосхитив обвинение украинофилов в работе на польских мятежников, высказанное впоследствии Валуевым. В долгосрочной перспективе важнее оказался заложенный Катковым идейный фундамент аргументации против украинского культурного и политического движения. Катков утверждал: “Украина никогда не имела особой истории, никогда не была особым государством, украинский народ есть чистый русский народ, коренной русский народ, существенная часть русского народа, без которой он не может оставаться тем, что он есть”7. Признавая культурные и языковые различия между двумя ветвями русской народности, Катков видит в них лишь местные особенности. Общерусская нация должна была развиваться и доминировать, а укрепление местных языков необходимо было остановить.
