Факты, извлеченные из переписки Москвы с позднезолотоордынскими государствами, говорят о следующем. Терминология, отражающая присутствие Джучидов в Московском государстве, была политически нейтральной. Если она что-то и акцентирует, так это автономию, которую Джучид мог ожидать, приняв предложение великого князя об «опочиве». Приведем пример из письма крымского хана Мухаммед-Гирея I от 1517 г. относительно принятия сына хана в Мещерский городок:
А яз тебе сына своего дам, и ты б его там царем учинил, ино б один мой сын у тебя был522[138].
Ханский сын «будет» с великим князем и будет править в Мещере. Ни более ни менее.
Это не означало, что ни одна из сторон не рассматривала эти взаимосвязи как фактическую службу за материальную поддержку и протекцию523. Однако признать это прямо опять-таки ни одна из сторон или не желала или не решалась. Здесь мы наблюдаем столь часто встречающееся расхождение между формальными моментами и реалиями жизни. В источниках иногда все же упоминаются термины «служить» и «служба», но не в прямой корреспонденции между великим князем и Джучидом-эмигрантом.
Эти термины по отношению к Джучидам и даже целым чингисидским государствам использовались Москвой в переписке с третьими сторонами, такими, например, как Литва (1517 г.)524. В 1529 г. московскому послу к польскому королю и великому князю литовскому Сигизмунду Казимировичу велено было сообщать в ответ на возможный вопрос об отношениях с Казанью, что казанцы «служат государю нашему». То же самое рекомендовалось говорить и о ногаях («Нагаи государю нашему служат»), и о бывшем казанском хане Шах-Али (он также «служыт» Василию III). Однако в ответ на такой же вопрос в отношении Крыма данная фраза в наказе послу отсутствует525: на такую откровенную ложь Москва не осмеливалась даже в переписке с Литвой. Ногаи же, исходя из данных переписки Москвы с Литвой, «служат» московскому правителю и в 1536 г.526, и в 1555 г.527, и в 1563 г.528.
По отношению к Джучидам, уже эмигрировавшим в Московское государство или собирающимся сделать это, Москва также иногда употребляла эти термины, однако никогда в переписке непосредственно с ними. Она могла себе позволить сделать это, общаясь опять-таки с третьими сторонами, не столь трепетно заинтересованными в выяснении чужих статусов. В заявлении османскому послу в 1514 г. Василий III для описания пребывания Абд ал-Латифа в Московском государстве использовал термин «служить» («а нам служит»)529. Исходя из этого известия, можно сделать вывод, что Василий позиционировал Абд ал-Латифа как находящегося у него на службе, хотя ему и не хватило смелости заявить об этом в шерти Абд ал-Латифа 1508 г.
В 1492 г. Менгли-Гирей писал Ивану III, заявляя, что он (хан) слышал, что Иван обещал юрт Джучидскому султану Мухаммед-Шейху бин Мустафе (Мамишек) при условии, что «на мое (Ивана III. — Б. Р.) дело здесе живучи служил бы еси»530. Однако данные слова являются всего лишь переданным из третьих уст заявлением Ивана, и, естественно, могли быть сильно искажены в процессе передачи и потому не являются свидетельством того, что Иван приглашал Мамишека «служить». О чем действительно свидетельствует данное заявление, так это о том, что крымский хан вполне мог быть в курсе того, что юный султан-Джучид мог служить великому князю531, и это не вызывало у него протеста.
Важным моментом является то, что в прямой корреспонденции между великими князьями и Джучидами-эмигрантами (либо потенциальными иммигрантами) термин «служба» длительное время старательно избегался. Отношения «службы», несомненно, подразумевают однозначное подчинение слуги господину. По-видимому, эти «служебные» отношения принимались сторонами только тогда, когда обе стороны осознавали явное неравенство в своем статусе относительно друг друга. Судя по всему, осознание такого неравенства в отношениях между великими князьями и Джучидами не возникало ранее середины XѴI в.
На мой взгляд, дипломатическая переписка с татарским миром отражает политические реалии того времени (до середины XѴI в.) в отношениях Москвы с Джучидами (сотрудничество, взаимное использование, иногда фактическая служба Джучидов, формально не заявляемая); в контактах же с третьими сторонами Москва выдавала желаемое за действительное (безусловная служба татар Москве), существенно опережая время. Проще говоря, Москва не решалась подтасовывать факты в этом вопросе, контактируя с позднезолотоордынскими государствами, так как тут же получила бы резкую обратную связь не только словом, но, возможно, и делом (этого не стоило исключать со стороны Крыма). Третьи же стороны не были жизненно заинтересованы в ранжировании положения Москвы и татарских государств относительно друг друга и потому спокойно смотрели на приукрашивания и откровенную ложь со стороны официальных лиц Посольского приказа и его прототипов, только изредка сетуя на эти диссонансы, переписываясь непосредственно с татарским миром532.
Из-за неудобности термина «служба» должна была быть изобретена альтернатива «служебным» отношениям. Необходимость в ней возникала тогда, когда татарин высокого ранга находился на подвластной великому князю территории Московского государства, но они не мыслили себя как неравноправных партнеров. В этой ситуации консенсусом могло быть установление отношений «послушания». В таком случае один из двух партнеров соглашался «подчиняться» другому, особенно в военных предприятиях. В отличие от «службы», здесь не присутствовал оттенок явного понижения статуса одного партнера по отношению к другому, выраженный, например, в фразе «прямой слуга» или акте коленопреклонения533.
Если шерть Абд ал-Латифа Василию III 1508 г. характерна для отношений между Джучидами-эмигрантами и великими князьями в целом, то можно признать, что отношения «послушания» в них явно присутствовали. В многочисленной документации, сопровождавшей переговоры и непосредственное принятие данной шерти, ни разу не указана «служба» Абд ал-Латифа; ни разу он не преклонил колен перед великим князем, ни разу не назвал себя «прямым слугой» московского правителя или как-либо по-иному явно признал свое приниженное положение перед последним. Однако он обещал следующее:
…и быти мне Абды Летифу царю послушну во всем тебе великому князю Василью Ивановичю всеа Русии534.
Данные слова явно контрастируют с клятвами того же времени, приносившимися знатными московскими боярами и другими приближенными ко двору людьми, в которых они смиренно выказывают свою верную службу великим князьям535.
К середине XѴI в. влияние великого князя стало достаточно велико для того, чтобы в отношениях с Джучидами начал присутствовать вариант «служебных» связей. Одно из свидетельств этого мы находим в отношениях с астраханским ханом Дервишем-Али бин Шейх-Хайдаром. Зимой 1548—1549 гг. Москву посетило ногайское посольство с запросом разрешить Дервишу-Али посетить ногайские кочевья. Во время аудиенции, при которой ногайское предложение было озвучено перед ханом, произошло следующее:
Став на коленях (Дервиш-Али. — Б. Р.), учал говорити речь. И царь, и великий князь велел ему говорити стоя536.
Дервиш-Али продолжил следующей просьбой:
Чтоб ты, государь, пожаловал меня: взял к себе в службу… И яз, государь, тебе везде холоп и служити рад, сколько моя мочь537.
Однако Иван Грозный отказался выполнить просьбу Джучида, предложив ему как альтернативу совершить визит к ногаям:
И, видевся с Ших-Мамаем, приедешь к нам служити, и мы тебя тогды пожалуем: в службе себе примем и устроим тебя538.
Ситуация стала достаточно резко меняться после взятия Казани в 1552 г.: в течение 1550-х гг. дипломатические источники начинают более регулярно говорить о приездах Джучидов на «службу» великому князю. Когда, к примеру, бий ногаев Исмаил просил Ивана IѴ о снисхождении к плененному казанскому хану Ядгару бин Касиму, тот отвечал следующим образом:
А что еси писал к нам о Едигере царе, и тебе и наперед сего ведомо, что Едигеря царя тебя для есмя пожаловали и лиха ему никоторого не учинили твоей же для дружбы, что ты к нам прямой друг. И мы ево тебя [для] юртом устроили по тому ж, как и Шигалея царя. И Едигерь царь нам бил челом, похотел в нашей вере быти и нам служити, и мы ему волю дали. И он своею волею в нашей вере учинился. А не мы ево изневолили, сам похотел. И Едигерь ныне в нашей вере. А по нашей вере зовут ево Семеном и женился в нашей земле, и из нашие земли никуды ехати не хочет539.
Другой пример можно найти в опасной грамоте султану Касбулату (Хаспулат-Гирей бин Даулет-Гирей). В 1558 г. до Москвы дошли сведения, что он вместе с другим беглецом из Астрахани Бекбулатом (известным также как Кам-Булат) пребывал в ногайских кочевьях, но желал переместиться в Московское государство.
Касбулату царевичю слово то. Бил нам челом брат твои Семен-царь, что хочешь ехати к нам служити, а нам бы тебя пожаловати своею любовью, прислати бы к тебе своя опасная грамота. И мы, являя к тебе свою любовь, свое жалованье — опасную грамоту к тебе послали. И ты б по сеи нашей опасной грамоте поехал к нам служити. И как, Бог даст, будешь у нас, и мы тебя своим жалованьем пожалуем, и устрой тебе в своей земле учиним540.
Это письмо содержит первое приглашение к Джучиду, находящемуся за пределами Московского государства, приезжать именно служить великому князю и царю541.
Судя по всему, Касбулат не откликнулся на приглашение Москвы, хотя так сделал Бек(Кам)-Булат, возможно, со своим сыном Саин-Булатом. Так же сделал и брат Кам-Булата, Тохтамыш бин Бахадур, который прибыл примерно между 1556 и 1557 гг. (упоминается до 1562 г.542). Интересно, что, в отличие от опасной грамоты к его брату Касбулату, письмо Ивана IѴ к Тохтамышу не содержит упоминания о «службе»:
И ты б, Тахтамыш-салтан, поехал к нам по сеи нашей грамоте. А мы тебя в своей земле юртом добрым устроим и в великой любви себе учиним. И почесть тебе у себя учиним свыше иных царевичев (выделено мной. — Б. Р.). А которое слово о любви молвили есмя, и то слово иноко не будет. Одноконечно бы еси к нам ехал безо всякого сумненья. А ся тебе наша грамота и опасная543.
Можно предположить, что отсутствие упоминания о службе связано с очевидными усилиями Ивана оказать почтение потенциальному иммигранту. Москва могла понимать, что Тохтамыш, вероятно, не пожелал бы приезжать «на службу» в Московское государство. В отличие от Касбулата, он был представителем поколения Касима и Аккубека, астраханских ханов 1520—1540-х гг. Оба были его кузенами. Согласно письму, он был вторым кузеном Шах-Али. Таким образом, он был Джучидом старшего поколения, которое еще помнило времена татарского превосходства, и разговаривать с ним в безапелляционном тоне Москве не пристало544. Другим показателем высокого положения являлось то, что, когда бий ногаев Исмаил собирался восстановить джучидское ханство в Астрахани в 1557 г., он написал запрос в Москву с просьбой прислать ему Тохтамыша как кандидата на трон545. Как повествуют московские летописи, Тохтамыш принял приглашение Москвы и выехал в Московское государство в 1556 г.:
Тогож месяца (декабря 7065. — Б. Р.) пришол из Нагаи царевич Тахтамыш, а царю Шигалею брат, а был много лет в Крыме и хотели его на царство, а Девлет Кирея убита хотели; и царь сведал, от того уберегся, и Тахтамыш в Нагаи выбежал к Исмаилю-князю, и Исмаиль его отпустил служити Царю и великому князю, а с ним прислал посла своего Бихчюру546.
К середине XѴI в. Москва начала, по крайней мере выборочно, упоминать о «службе» в своих приглашениях к Джучидам, еще находившимся в Степи. В последние десятилетия XѴI в. это упоминание стало звучать все более явно. В своих отношениях с сибирским ханом Кучумом Москва уже полностью игнорировала претензии на равенство, приняв позицию превосходства. Военные захваты московским великим князем и царем Иваном IѴ исконно татарских государств — Казани и Астрахани — в 1552—1556 гг. фактически разрушили прежде исправно работавшую систему, где татарская сторона по праву коллективного сюзерена занимала превосходящие позиции. Весь позднезолотоордынский мир изменился. Это не замедлило сказаться на положении такого чувствительного к внешнеполитическим событиям организма, как Касимовское ханство.
Изменение статуса Касимовского ханства в 1567 г.
Когда в 1567 г. скончался касимовский хан Шах-Али, необходимо было назначить нового правителя в Мещеру.
Иван Грозный предпринял интересный дипломатический маневр. В грамоте к крымскому хану Даулет-Гирею бин Мубарек-Гирею, отправленной в январе 1568 г., он предложил ему отпустить одного из своих младших сыновей на «мусульманский юрт» в Касимов547. Грамота была озвучена 11 апреля, а на следующий день, 12 апреля, к московским послам явился князь Сулеш и заявил, что хан выразил согласие отправить сына или внука в Касимов548. Однако когда в середине июня 1568 г. московское посольство прибыло в Перекоп, стало известно о новом решении Даулет-Гирея. Князь Сулеш объявил о несогласии Даулет-Гирея «отпустить царевича на Касимов»549. При этом от себя князь добавил, что теперь хан может рассматривать вопрос только об отправлении царевича «на Астрохань»550.
Предложение Ивана IѴ о Касимове для Крыма в итоге так и осталось нереализованным. В обстановке серьезных претензий Крыма к Москве после взятия Казани и Астрахани царь и великий князь согласился на передачу трона Касимовского ханства крымскому выходцу, на что категорически не соглашался в 1510-х гг.551 Касимов пытались сделать разменной монетой московского внешнеполитического ведомства, однако в силу обстоятельств он пока ей не стал.
После того как московскими юртами стали и Казань, и Астрахань, особой необходимости в Касимовском ханстве, которое использовалось в том числе и для того, чтобы предъявлять претензии на наследие Саина, уже не было. Стала практически ненужной его функция как буферной фронтирной зоны на восточных окраинах Московского государства. Поэтому, видимо, московское руководство решило свести его статус до уровня «внутренних московских юртов», таких как Кашира, Серпухов, Звенигород и других, которыми оно распоряжалось абсолютно свободно, по своему усмотрению. Владея такими важными позднезолотоордынскими государствами, как Казань и Астрахань, Москва могла позволить себе посадить в Мещере представителей недружественного на тот момент государства, так как ценность Касимова резко снизилась после событий середины XѴI в. Однако Крым сам отказался от московского предложения.
