Записки неинтересного человека (часть 1)

На следующее утро оказалось, что Араик выступает на секции профессора Ушакова. Мы встретились и перед началом поболтали немного о вчерашнем матче. Он похлопал меня по плечу, утешая, что не так уж плохо я играл.

Когда я начал вести секцию, у Араика вытянулось лицо, в перерыве он подошел извиняться, но я сказал, что все нормально. Кончилось тем, что после конференции он попросил меня быть его научным руководителем.

Как я уже упоминал, работа у него получилась отличная. Редкий случай: сразу после его защиты на Ученом совете мне пришлось улететь в Москву вечерним самолетом из-за каких-то важных приемо-сдаточных испытаний. Было не до банкета!

Араик прямо-таки достал меня телефонными звонками, умоляя прилететь в любую субботу и как можно скорее: из-за меня он все время переносит послезащитный банкет. Пришлось мне найти повод и организовать поездку на пятницу к нашим соисполнителям — в Ереванский НИИ математических машин, а потом задержаться там на выходные...

На банкете было много гостей, которые, видимо, совсем изголодались, ожидая меня больше двух недель. Я даже выговорил Араику, что можно было бы обойтись и без меня.

И тут он сказал: "Игорь! В Армении только за одно согласие быть научным руководителем берут до 5 тысяч. А ты ничего не взял да еще помогал и с работой и с публикациями. Мои родители сказали, что без тебя банкет невозможен..."

Я подумал: Да, действительно, огромная заслуга — быть всего-навсего порядочным человеком! Как говорится, дожили...

Галопом по Европам

Умей и жить, и умереть достойно...

Я стал "выездным"! Меня уже второй раз отпускают в загранкомандировку и не куда-нибудь, а в самое логово империализма — Со-е-ди-нен-ные Шта-ты А-ме-ри-ки-и-и!

Выезжать надо было в конце мая, а в начале мая, где-то в окрестности "Дня Радио" проходила конференция НТО имени Попова, того самого, который придумал радио, уже изобретенное к тому времени Маркони. Ну, да Бог с ними и с их радиоволнами!

Когда я пришел на регистрацию, то увидел, что в списках участников много американцев, а один из них даже оказался из Бостона, куда я должен был лететь через пару недель. У меня проснулось, что-то авантюрное: мне захотелось поглазеть на живых американцев, хотя и давал подписку не входить с ними в контакт. Словом, когда "мой" американец из Бостона кончил свой доклад, вокруг него собралась кучка "вопросантов", которых что-то интересовало в докладе. Когда все любопытные отчалили, я представился Герберту Шерману — так звали американца — и сообщил ему, что мне все было очень интересно, и что "кстати" я собираюсь в Бостон.

Герберт достал свою визитку, дал ее мне, потом попросил вернуть на секундочку и записал на ней свой домашний телефон: "Обязательно позвоните!" и он дружески, чисто по-американски, как я потом узнал, запанибратски похлопал меня по плечу.

Я до сих пор не понимаю, зачем я это сделал, и как это КГБ меня не засекло. А впрочем, может, я был уже на крючке? Может, меня проверяли, чтобы потом "ловить на живца"? Вряд ли, я сделал то, что делать было нельзя: самое простое было меня "пресечь". Однако так или иначе, но все обошлось и через две недели я уже летел в самолете Москва — Нью-Йорк — Бостон ...

Делегация наша была всего три человека, которые вели себя как сиамские близнецы — куда один, туда и другой. Поэтому, когда Герберт отыскал меня после моего звонка, то он, видя "сплоченность советского народа" вокруг руководителя делегации, позвал нас в гости всех троих.

Потом они с женой были в Москве туристами, где я их "пас" на вполне легальных основаниях, получив добро от КГБ. Они были у меня в гостях, я ходи с ними в Большой... Потом в Москве побывал и его брат Джон с женой. Я подружился и с ним. У меня и с тем и с другим была весьма оживленная по тем временам переписка — три-четыре письма в год.

Потом я побывал в Бостоне еще раз, где мы встретились уже даже не как друзья, а почти как близкие родственники.

Потом переписка загасла до уровня рождественских открыток...

Когда мы с Таней прилетели в Вашингтон, первым делом я начал обзванивать мои американских друзей, "заработанных" на многих зарубежных конференциях. Был среди них, конечно, и Герберт Шерман. Но телефон, видимо, переменили, так как никакого соединения не было. Тогда я позвонил Джону Шерману и тот сказал, то Герберт умер, а его жена живет в доме престарелых...

Чтобы у вас не создалось впечатления, что эгоистичные дети запрятали свою мать в какой-то дурдом, мне хочется дать небольшое разъяснение.

В Америке часто самые что ни на есть любящие дети отдают своих родителей в "старческие дома". У каждого обитателя такого дома есть своя отдельная двухкомнатная, по нашим понятиям, квартирка: гостиная, спальня и малюсенькая кухонька типа той, что у нас в "хрущобах". В каждой комнате (а также в совмещенной ванной-туалете) понатыкано кнопочек, нажав на которую можно моментально вызвать медсестру, которая примчится со всеми нужными лекарствами наготове. В доме есть клуб — большой зал, в котором расставлены столики для игры в лото и бридж, где и общаются старички между собой. Тут же разгораются порой бешеные страсти, сцены ревности и все то, что полагается между нормальными людьми. Ну, а те, кто страдает каким-нибудь Альцгеймером, те сидят и живут потихоньку в своих конурках.

Кстати, многие наши советские "беженцы" живут вот в таких домах, называя их любовно "детскими садиками".

Вот в таком "детском садике", правда, все же с Альцгеймером, и оказалась жена Герберта.

Продолжая телефонный разговор, Джон сказал:

— А почему бы вам с женой не навестить нас? Живем мы в славном городишке Пукипси, на берегу реки Гудзон. Мы встретим вас не хуже, чем вы встретили нас в свое время в вашей прекрасной Москве.

Недолго думая, мы с женой сели впервые на американский поезд и поехали на Север, в штат Нью-Йорк... (Сознаться, это была первая и, видимо, последняя наша поездка по США в поезде.)

Утром на железнодорожном вокзале в Олбани, столице штата Нью-Йорк, нас встретили Джон и его жена Джоан, мы сели к ним в машину и помчались в Пукипси. Не помню, сколько уж мы ехали, вспоминая в пути поездку Джона с женой в Москву, но совершенно не касаясь Герберта Шермана и его жены. Похоже было, что этот разговор должен быть особым, в другой, более психологически комфортной обстановке.

Приехали мы в дом, более всего снаружи напоминавший затемненный аквариум. Когда мы в него вошли, то оказалось, что стены у него прозрачные на улицу и мы сидим "будто голенькие" (помните, песню Галича?). А посреди огромнейшего холла растут три обыкновенные русские березки! Я тут же попытался подойти к ним и дотронуться до них, но Джон с улыбкой сказал, что они за стеклом... Ну не дом, а какой-то колдовской кристалл! Ну, а как же...

Тут Джон, словно прочитав мой мысли, сказал: все в этом доме разделено прозрачным стеклом — холл, гостиная, кухня, кабинет. Только спальни и ванные имеют непрозрачные стены.

После долгого обеда, мы перешли на самую обычную террасу, уселись в удобные кресла, и Джон начал свой рассказ, который иногда дополняла Джоан.

История была такова. У Герберта обнаружили запущенный рак. Американская медицина сделала все возможное — и операция, и терапия, и домашний уход под профессиональным уходом... Герберт лежал под капельницей. Ему гарантировали два, а то и три года такой жизни.

Он сам был известный специалист в области космической медицины. Изобрел немало удивительных устройств. Его коллеги постарались во всю, чтобы вытащить его "оттуда".

Прервав свой рассказ на этом месте, Джон сходил к себе в кабинет и принес конверт, из которого достал письмо. "Прочитайте сами, мне трудно читать это письмо еще раз..."

Письмо было примерно такого содержания.

"Дорогой мой братец!

Ты хорошо знаешь все обстоятельства. Мое существование наши славные медики умудрились продлить года на три. Я пишу "существование", а не жизнь, и ты знаешь, почему. У меня есть определенное понимание "стандарта жизни". Нынешнее "существование" человека, прикованного к кровати, — не для меня.

Кроме того, каждый "прожитый" мною день съедает столько денег, что даже я, человек далеко не бедный, долго не продержусь.

Я не хочу оставить Эстер разоренной до последнего цента. К тому же и эти три года моих предсмертных мучений смогут и ее свести в могилу...

Мне такая жизнь не нужна... Завтра ты узнаешь, что меня не стало. Ночью, когда сиделка уйдет в свою комнатку, я лягу на пол, оборву, к чертовой матери, все эти кислородные трубки, провода к поддерживающей системе и трубочки от капельницы... Это будет похоже на то, что я просто упал с кровати.

Ты понимаешь, почему я это делаю: в случае моего самоубийства Эстер не получит ничего по моей страховке. А так я умру "от несчастного случая".

Попытайтесь успокоить Эстер. Может, ей даже стоит пожить у вас пару недель после моих похорон.

Прощай, брат!

Спасибо тебе за все

Герберт"

Мы долго молчали после того, как я прочитал это прощальное письмо. Джон подошел, молча взял его из моих рук и положил обратно в конверт.

Потом он сказал:

— Ну а теперь, по-моему, лучше всего пройтись в этот закатный час: у нас тут прелестные места!

Так мы и сделали.

Пукипси городок небольшой, но очень аккуратненький и уютный, как, впрочем, и большинство других американских городов. Джон показал нам с Таней два презабавных заведения, организованных когда-то местным хохмачом-миллионером, который был, видимо, к тому же еще и гурманом. Одно называлось FBI (Food & Beverage Institute), что в переводе звучит как ФБР, а расшифровывается, как Институт Еды и Напитков, а второе — CIA (Culinary Institute of America), что означает ЦРУ, а переводится, как Кулинарный Институт Америки. Не в нем ли учился один из эстрадных героев Геннадия Хазанова?

Конечно, мне на ум приходят названия научно-исследовательских институтов так называемого "Калужского санузла" (по имени станции метро, около которой они располагались стенка в стенку): НИИ АА и НИИ ССУ... Конечно, оба эти названия меркнут по сравнению с НИИ Химических Удобрений и Ядохимикатов. На написание аббревиатуры я не осмеливаюсь... А чего стоит НИИ БИ Пирузяна в Купавне? (Лев Арамович Пирузян был директором НИИ Биологических Исследований, а размещался институт в подмосковный городке Купавна.)

Так что братцы Стругацкие со своим НИИ ЧАВО (НИИ ЧАродейства и ВОлшебства), ох как поотстали от реальной жизни!

Я ударил американского ребенка...

Во время своей первой поездки в Соединенные Штаты я познакомился с интересным человеком, которого звали Чак Мэк. Звучит как-то по-корейски, не правда ли? Но был он чистопородный американец — Чарльз Мэк, а Чак — это было его уменьшительное имя.

Он был физиком, работал в Массачусетском Технологическом Институте, но его хобби, поглощавшее все его свободное время, была история вообще и история России, в частности. Среди своих друзей он слыл даже экспертом по Советскому Союзу, а иногда его привлекали для подготовки отдельных аналитических обзоров даже на правительственном уровне.

Можно сказать, что он симпатизировал Советскому Союзу. Во всяком случае, будучи патриотом Америки, он считал, что и США и Советский Союз — и то, и другое — одинаковое говно в политическом отношении.

Мы с Чаком сдружились, оказавшись интересными друг другу. Он потом приезжал с женой в Москву, где я их "пас" (да-да, опять же со всемилостивейшего разрешения КГБ), водил по музеям и театрам. Помню, как во время нашего посещения Третьяковки он долго и внимательно осматривал экспозицию художников-передвижников, а потом с грустью произнес: "Gloomy Russia...", что означает что-то среднее между "мрачная" и "унылая" Россия. С ним трудно было не согласиться: ведь вся история России — это история о трудной судьбе русского народа во все времена.

Однажды я был у Чака в гостях в Бостоне, где ко мне "прибился" его голубоглазый сынишка, Дэвид, которому, видать, очень любопытен был необычный человек говоривший на каком-то странном английском языке.

Перед обедом Чак пригласил меня прогуляться по окрестностям. Жили Мэки в пригороде Бостона, Лексингтоне — историческом месте, с которым у американцев связано многое: здесь произошли первые бои во время войны за независимость.

Мы шли по тихому приятному парку относительно узкой (по американским понятиям) тропкой. Дэвид, конечно же, увязался за нами и с энергией молодого щенка носился вокруг нас, то отставая, то вдруг забегая далеко вперед. Мы же с Чаком шли и наслаждались какими-то умствованиями.

Было видно, что относительно далеко впереди наша тропинка пересекает какую-то небольшую асфальтовую дорогу. (Собственно других дорог типа наших проселочных, я пока в Америке не встречал!) Было тихо и спокойно. Дэвид стрелой помчался вперед...

Вдруг я боковым зрением заметил сквозь деревья и кустарник промелькнувший автомобиль. Почти инстинктивно, не раздумывая я метнулся за Дэвидом. Мне удалось схватить его за рубашку, я потерял равновесие и упал, держа в руках свою драгоценную добычу. До дороги оставалась пара метров (или даже ярдов). В тот же миг перед нашим носом промчалась машина...

Мы поднялись. Я отряхнулся, потом по-русски отвесил со всего размаху добрый увесистый шлепок по тощей мальчишеской заднице. Дэвид даже не вскрикнул. В это время нас уже достиг слегка запыхавшийся Чак. Он был бледен, "как льняное полотно" (воспользуюсь Высоцким).

Он обнял меня за плечи и сказал:

— Я не смог бы сделать ни первого, ни второго...

Суть сказанного в полной мере я понял много позже: американца могут засудить даже за то, что тот отшлепал собственного ребенка. А уж чужого!..

Но самое интересное, что с этого момента Дэвид стал прямо-таки моим пажем: он шел, держа меня за руку, и с увлечением рассказывал мне о том, как маленький отряд американских ополченцев наголову разгромил под Лексингтоном полк королевской армии Великобритании. Он буквально сыпал датами и именами... Видимо, ему передалась увлеченность отца историей.

С Чаком у меня была достаточно оживленная переписка: мы отвечали друг другу без особой задержки, если не считать, что добросовестная цензура с обеих сторон задерживала письма в лучшем случае на месяц.

* * *

Лет через пятнадцать Дэвид приехал с молодой женой на свой медовый месяц в Москву. Мы много ходили по городу, я водил их в театры и музеи: Дэвиду, как и его отцу, Россия была интересна. Однажды он рассказал своей жене о моем "рукоприкладстве". Мы все вместе весело посмеялись.

* * *

Примерно через десять лет мы с Таней летели в Америку, куда меня пригласили для чтения лекции в Университет Джорджа Вашингтона в Вашингтоне. Летели мы через Сан-Франциско, где в то время жил Дэвид с женой. Конечно, мы провели два дня с ними, но это уже другая история.