La Vicomtesse .3. Божьим словом, стилетом и пистолетом

— Да, да, ваша милость, я сейчас, я бегом!..

Жозефин ушла и через полчаса вернулась, приведя двоих детей и держа еще одного младенца на руках. Дети как дети, ухоженные, чистенькие, только худые очень. Но это понятно, мать заботится о них изо всех сил, сколько их ей хватает, но бедняки в Бордо давно голодают. Старшая девочка и мальчик несли с собой узелки с вещами.

Пока монашки кормили этих голодных детей, проснулись младенцы, и Жо ушла их кормить. А я все сидела у стола в трапезной и никак не могла успокоиться. Я видела ужасы войны, кошмарные ужасы, и видела их много раз. Я видела убитых. Много. И я сама многих убила. Очень многих. Я оставила после себя горы трупов захватчиков и изменников. Я видела как стаи голодных волков и бродячих собак глодали эти трупы. Но я вовсе не считала это ужасом. Потому что это были трупы взрослых мужчин, которые пришли на мою землю, грабить, насиловать и убивать. За что они и были моими людьми, и мною лично, убиты. Потому что хороший враг — это только мертвый враг.

Я помнила рассказ моих родителей о том, что в Ла Рошели, за время осады из двадцати восьми тысяч жителей города погибло более двадцати трех тысяч от голода и цинги. Из семи тысяч англичан, союзников ла-рошельцев, погибло более четырех тысяч. Велики были потери и королевской армии, в основном от эпидемий зимой 1627-1628 годов.

Я помню рассказ отца:

— Когда Ла Рошель сдалась, и мы вошли в город, первое что я увидел под ее стенами были тысячи и тысячи мертвых тел, в основном женских и детских. Частично высохших и истлевших, частично расклеванных чайками и обглоданных дикими животными. Женщины Ла Рошели, забрав детей ушли из города, дабы весь хлеб в городе достался мужчинам и они могли сражаться. Они решили сдаться на милость монарха, они надеялись на милосердие короля и Ришелье и молили о нем. Но жестокосердные правители не выпустили их, и эти женщины и дети умерли от голода на гласисе крепости. После того, как мы похоронили их всех, я подал в отставку, сказав Ришелье : 'Ваше Преосвященство, я готов драться с испанцами или англичанами или германцами столько, сколько потребуется для победы Франции. Но я больше не хочу быть убийцей француженок! Я подаю в отставку!' И не я один тогда поступил точно так же. Роту мушкетеров после Ла Рошели пришлось формировать заново. Я был уверен, что Ришелье нас повесит за это, обвинив в дезертирстве. Но нет, нам разрешили уйти.

Вероятно, Ришелье тоже осознал, что так нельзя...

Помня о трагедии Ла Рошели, я сделала все, что смогла, дабы осады Бордо не было, и трагедия не повторилась. Потому моя совесть чиста. Но все же, все же, все же...

(https://www.youtube.com/watch?v=fgD_TXtffUo )

А эта апокалитическая картина, эти смотрящие мне в душу две пары глаз умирающих от голода младенцев, над которыми кружат голодные бродячие псы, намеревающиеся сожрать этих младенцев — это самый ужасный кошмар, который я видела в своей жизни. Вид этих детских глаз, молящих о спасении и укоряющих одновременно, навсегда запечатлелся в моем сердце. Иногда эти детские глаза мне снятся, и тогда я просыпаюсь в холодном поту, с громадным трудом стараясь утихомирить бешеный стук моего сердца.

Ремарка на полях манускрипта другими чернилами: 'Эта корзина и Их глаза, глядящие мне в душу, снятся мне до сих пор. И это несмотря на то, что эти младенцы, ставшие моими детьми, давно выросли, и у них уже родились мои внуки. Но я все еще не могу набраться храбрости и рассказать им их историю.'

Видя мое состояние, Элиза ушла на кухню, сварила кофе и принесла мне, щедро плеснув нашего арманьяка в большую чашку с кофе. Я выпила этот кофе не почувствовав его вкус, но мне немного полегчало. Хотя заниматься делами я сегодня уже не могу. Я не могу понять, почему я так поступила. Ведь я могла просто закричать, позвать монашек, и они бы сами обиходили этих малышей, и мне не пришлось бы самой все это делать — самой отмывать младенцев от грязи и вшей, жечь это кошмарное тряпье, кричать на монашек и мою верную подругу Элизу, что бы они торопились. Хотя они и так были весьма и весьма расторопны. Я могла сразу просто и спокойно приказать, и мой приказ был бы выполнен со всем тщанием. Я пошла бы заниматься теми делами, которыми я и планировала заняться — восстановлением своей торговли. Но я ввязалась во все это. Я наорала на подругу и на монашек. Я не знаю что со мной произошло, я не могу понять свой поступок. Наверное, это взорвалась моя совесть, которой требовалась компенсация за ужасные и кровавые годы этой войны? Не знаю, я не могу решить. Возможно все дело в том, в чем я боюсь признаться самой себе — после того как моя младшенькая, моя дочурка Николетта родилась намного раньше чем это предусматривает Природа, я больше не могу иметь детей. И потому вид этих несчастных младенцев, брошенных умирать, так на меня подействовал? Я не знаю, у меня нет ответа...

Посидев за столом еще какое-то время, я попросила Элизу сопровождать меня. Я направилась в главный собор Бордо — Собор Святого Андрея (Cathédrale Saint-André de Bordeaux), благо до него рукой подать, и провела в нем в молитве весь день. Постепенно моя душа успокоилась и терзания отступили. Поскольку при выходе из собора гром не грянул и божественные молнии не поразили меня, я решила, что я все делаю правильно...

На следующее утро я решила — мы возвращаемся домой, а торговля подождет еще месяц-другой. Меня терзали и другие сомнения — поймет ли мой Франсуа мое решение усыновить этих малышей? Но я напрасно сомневалась в своем любимом. Увидев меня с младенцами на руках, Франсуа все понял и сказал только:

— Мари, ты настоящая мадонна, за что я тебя и люблю!

И хотя Франсуа ничего не спрашивал о том, кто эти малыши, откуда они появились, я сама рассказала ему, как я нашла этих малышей, а рассказав, я разрыдалась. Франсуа обнял меня и этих малышей, и мы так просидели довольно долго, пока я не перестала плакать.

Наш врач, мэтр Антуан, осмотрел малышей и вынес свой вердикт:

— Нормальные здоровенькие младенцы, и здоровьем их Господь не обидел, к счастью. Вы все сделали правильно и вовремя. Худые они только, но это понятно, их очень плохо кормили, сейчас дело пошло лучше. Мой совет простой — наймите еще одну кормилицу, или лучше двух, одна эта женщина с тремя младенцами не справится, не сможет их всех выкормить, она и сама голодала.

Я последовала совету мэтра, нашла еще двух кормилиц среди своих крестьянок и малыши вскоре перестали быть изможденными и худыми, и вскоре стали такими, какими и положено быть младенцам в их возрасте. Поскольку Господь их не обидел здоровьем, мы решили назвать их Валентин и Валентина (от латинского Vale — здоровье) и днем рождения назначить 14 февраля, день святого Валентина. Наш кюре их так и окрестил, не задавая лишних вопросов.

После того как я нашла местных кормилиц, Жозефин решила вернуться в Бордо. Я более чем щедро с ней расплатилась, и на эти деньги она с детьми сможет прожить как минимум год в своем доме. И со следующим нашим обозом с мукой для церковных кухонь и пекарен, и уже с моими товарами для продажи, Жозефин с детьми вернулась в Бордо. Перед отъездом я пообещала ей:

— Если твой муж не вернется домой, и тебе с детьми будет вновь не на что жить, с моим обозом ты сможешь вернуться ко мне. Работу я тебе тут найду, о детях тоже позаботятся, старшая так и в школу пойдет.

— Благодарю вас за все, ваша милость. Я запомню это, но я все же молю Господа нашего что бы он вернул моего мужа.

Больше я не видела Жозефин, надеюсь, ее муж действительно вернулся домой и у них все в порядке...

Так вот, когда я говорила про груды мертвых тел, про горы трупов, которые я видела, это не было ни метафорами, ни гиперболами. Это была сущая правда. Дело было так. Когда мой Франсуа, после очередной 'охоты' на испанцев вернулся в наше шато с победой, я высказала ему свои мысли и сомнения:

— Милый, мы побеждаем каждый раз, потому что используем наши преимущества, мы обстреливаем их всех из засад, и если удается стрельбой уничтожить большинство очередной банды, мы добиваем всех и собираем трофеи. Если банда большая, то обстреляв ее, мы скрываемся в наших лесах, и они нас не преследуют, потому как в лесах и горах они полностью теряют свои преимущества в численности и организации своего строя. Но если испанцы, поняв, где мы находимся, направят против нас целую терцию, мы не выстоим. Если нас заблокируют в наших замках, то терция в итоге сначала убьет всех наших крестьян, а затем уничтожит нас по частям. А в поле нас раздавят мгновенно.... Я ведь помню, что ты рассказывал об испанской терции. И я так не хочу.

— Да, Мари, я это понимаю. И вот что я думаю... Надеюсь ты хоть что-то помнишь о битве при Кастильоне 17 июля 1453 года? Это та битва, что завершила Столетнюю войну...

— Только то, что ты рассказал, без военных подробностей, как ты понимаешь, в монастырской школе для девочек военные подробности не вспоминают. А что там было такого важного, из-за чего ты вспомнил про эту битву?

— Пушки! Там главными были пушки. Жан Бюро, командовавший французским войском, тогда впервые применил много пушек, кажется триста штук, в полевом сражении.

— Триста пушек? И как он притащил в поле триста громадин?

— Дело в том, что он заготовил заранее не тяжелые громадные бомбарды, ядра которых ломают стены замков и крепостей, а триста довольно малых пушек, небольшие ядра и картечь которых снесли атакующих английских рыцарей, а затем бретонские жандармы добили англичан. А людей у Бюро было вдвое или даже втрое меньше чем англичан и поддерживавших их бордосцев.

— Хммм... Значит и нам тоже требуется триста пушек... И если использовать наши преимущества в сочетании с таким количеством пушек... В случае если испанцы и Конде направят против нас целую терцию, встречать эту терцию следует как всегда, засадами на дорогах... вот здесь, или здесь... или вот здесь... — подумав я указала несколько мест на карте моей баронии и ее окрестностей. Замаскировать наши пушки и наших людей в лесу, а когда строй терции втянется вот сюда, мы и начнем стрелять. Так? Я правильно поняла твою идею? Вопрос только где нам взять столько пушек? Колокола что ли снять и перелить?

— Да, именно так... Но, Мари, колокола трогать мы не будем. По двум причинам. Первая — не стоит ссориться с церковью. И вторая, главная причина — колокольная бронза не подходит для пушек. Пушку, отлитую из колокольной бронзы, разорвет при первом же выстреле. Мы сделаем иначе.

— И как же?

— Во-первых, у нас есть медные трубы для нашего замкового водопровода. Они диаметром в два дюйма, но тонкостенные, думаю для небольших ядер и картечи калибр вполне подходящий. Мы сделаем что-то типа длинной бочки из дубовых реек, чтобы она плотно прилегала к медной трубе, стянем все это железными обручами, а сверху завернем парой слоев сыромятной бычьей кожи, намочив ее. Когда эта кожа высохнет, она будет плотно держать все это, и медную трубу внутри не разорвет от выстрелов. Думаю, десяток выстрелов она выдержит, а в бою и обычные бронзовые пушки стреляют не больше.

(Реальные технологии использовавшиеся и XVII веке и позже — ВП)

— И на сколько таких пушек хватит наших труб?

— На дюжину таких вот стволов, я думаю.

— Это мало. Будем снимать пушки со стен нашего шато?

— Нет, ни в коем случае, оборону нашего шато ослаблять нельзя ни в коем случае! Да и возить эти тяжелые громадины тяжко... Мы сделаем пушки просто из дерева! Как бочки! Возьмем бревно, высверлим в нем отверстие, такого же диаметра что и наши трубы, стянем сверху железными обручами, и вуаля, есть пушка на пару-тройку или даже на полдюжины выстрелов. Ну а когда она полностью сгорит или растрескается, мы сможем сделать новую. Пороха мы уже захватили много, железо для обручей из ломаных кирас тоже есть... так что должно получиться. И пушки эти будут не тяжелыми. Их и одна лошадь утянет, или даже пару, или мы сами на руках прикатим или принесем.

(Реальные технологии, использовавшиеся и XVII веке, и позже — ВП)

Мы так и сделали. Через три недели первая деревянная пушка была готова. Дольше всего кузнецы готовили длинные сверла, а саму пушку просверлили за пару дней. И максимально обезопасив себя — то есть одевшись в полный доспех, приказав слугам выкопать яму в которой мы прятались, и используя длинные фитили, мы потратили изрядно пороха, но убедились что наша дубовая пушка выдержала дюжину выстрелов. И мы поняли, что только первых три или четыре выстрела можно сделать ядром, стреляя им довольно точно, а потом ствол внутри выгорает, и ядро в нем болтается и летит намного ближе, и в малую цель им попасть уже сложно, но и это ядро все равно проламывает щит. И после трех или четырех выстрелов дальше лучше стрелять картечью, плотно заперев ее влажным пыжом.

Мы успели заготовить только шестьдесят три таких вот импровизированных пушки, когда наши люди доложили — против нас Конде и испанцы направили терцию усиленную еще и полудюжиной пушек и конной ротой. И мы встретили их там, где я и думала изначально.

Сотня наших людей с пиками, тонкой линией перегородили дорогу в долине, а все остальные прятались на опушке леса. Увидев нашу малочисленность, испанцы всей терцией втянулись в эту долину и построились, подставив левый бок своего плотного строя под наши пушки. А их пушки так и остались не использованными в обозе и вскоре стали нашими трофеями. Когда испанцы как обычно под гром барабанов мерно пошли в атаку, рассчитывая как обычно затоптать наших храбрецов, преградивших им путь, заговорили наши пушки и мушкеты. У нас была почти тысяча 'стволов' — мушкетов разных типов, аркебуз, арбалетов и даже луков. Все что можно было зарядить заранее, было заряжено и ждало команды.

Выждав немного, мой Франсуа сделал первый выстрел, послужившим сигналом для всех остальных наших стрелков. А после мы открыли врата ада и он разверзся во всем своем ужасе. Шестьдесят три пушки, а за ними еще две сотни мушкетов и аркебуз выстрелили почти одновременно. Стреляла непосредственно меньшая часть наших людей, остальные споро заряжали использованные пушки, мушкеты и аркебузы. Непрерывность пальбы поддерживали мои братья и мои самые доверенные люди с казеннозарядными мушкетами, коих у нас была уже дюжина, и четырьмя репитерами Кальтхофа. Моему Франсуа за безумные четыреста пистолей удалось купить еще два таких. Испанцы не выдержали этого огненного ада, их мушкетеры и аркебузиры не сделали ни одного выстрела в ответ, бросив пики и все тяжелое, охваченные ужасом и паникой они стали убегать, а их конница ретировалась первой, затоптав в давке своих. Мы не особо преследовали сбежавших — кто-то ведь должен создать панику в их главном лагере, не так ли?

(https://www.youtube.com/watch?v=hOtJWXsKx6E

'Пусть говорит порох и кричат пушки' — песня про времена чуть более поздние, но на настроение Виконтессы она ложится идеально. ВП)

Я не была в том бою, я оставалась в шато, командовал всем и организовал все мой Франсуа. Я побывала в той долине только на следующий день, после того, как гонец привез мне письмо от супруга, когда собирали трофеи и хоронили убитых. Вот тогда я и увидела волков, глодающих человеческие останки. Мои люди и наш кюре мне рассказали, что они похоронили почти тысячу девятьсот тел — испанцев, фрондеров, местных шевалье с их людьми, тех, кто поддержал Конде (таких ведь узнали соседи).