— Ой, а я не знаю... Да и зачем это знать монахине?
— Возможно, вы станете сестрой-кастеляншей, или будете управлять чем-то из обширного хозяйства монастыря, и тогда вам эти знания понадобятся. А если ваша семья выдаст вас замуж, то тем более, — ответила ей аббатиса.
— Девочки, а кто-то из вас знает, как решить эту задачу? — после небольшой паузы аббатиса спросила всех нас.
— Кажется, я знаю, я помогала сестрам шить наши облачения, на мое облачение потратили двадцать четыре квадратных фута полотна. Чтобы знать, сколько всего, требуется измерить, сколько на каждую из нас, затем сложить эти результаты и сумму умножить на цену одного квадратного фута. Но я ее не знаю, я не занималась закупками. И, мне кажется, монастырь не покупает полотно, его ткут на нашей мануфактуре... — предложила Матильда, девочка не на много старше меня.
— Молодец, Матильда, ты предложила правильный путь решения.
И вскоре начались новые уроки, такие, каких раньше не было. Для некоторых из них приглашали учительниц, и, о ужас старых монахинь, даже мужчин — учителей! Мы их еще не видели — мужчины могли входить только в два отдельных класса и на задний двор школы, куда не пускали нас, младших и куда могли войти только старшие девочки под присмотром сестер-привратниц, главной учительницы и аббатисы Луизы. Вскоре мы услышали странный гром, раздающийся на этом дворе, хотя небо было ясным, и звучал этот гром довольно часто, чего не бывает во время грозы, да и молний никто из нас не видел.
Старшие девочки, вернувшиеся с этого урока, странно пахли и были все закопченные и чумазые. Оказалось, что их учат стрелять из пистолетов! И фехтовать! Как мужчин. К тому времени Мать-настоятельница уже объяснила нам, чем отличаются мальчики и девочки, женщины и мужчины. И не только рассказала, нам показали все на одном мальчишке!
Некоторые девочки, особенно те, у кого есть семьи и которые на лето уезжают к ним, возмущались — зачем нам стрельба и фехтование? Но меня это заинтересовало! Я подумала, что если я буду уметь стрелять и фехтовать, то когда вырасту, я отомщу тем, кто запер меня в монастыре! Да, я уже говорила, что летом уроков в школе не было — все были заняты в огородах, садах, на фермах? Так что за все годы, проведенные в монастыре, я очень неплохо узнала как что вырастить и как что приготовить, например сыр и сидр, как пасти и стричь овец, прясть и ткать, пасти и доить коров, и многое другое и могу все это сделать сама.
Лет в десять я впервые взяла в руки шпагу и пистолет. Тогда они показались мне невероятно тяжелыми. А сейчас я стреляю уже лучше, чем родители, а в фехтовании не могу справиться только с отцом и его старыми друзьями. Но это секрет!
Ладно, что-то я увлеклась, про школу и учебу тебе там все расскажут, моя маленькая сестричка, а мальчишкам это знать вовсе не надо! Мальчишек отправят в школы для мальчиков и там все поќдругому, хотя я думаю что основные уроки и там точно такие же.
Так вот, в "тот самый день" в апреле 1635 года, когда заканчивался наш последний в тот день урок, в класс зашла аббатиса Луиза и приказала мне следовать за собой. Аббатиса привела меня в комнаты нашей главной учительницы, которая в тот момент отсутствовала, а на ее столе, обычно заваленном грудой разных книг, бумаг и документов, стоял только один довольно большой запертый ларец. Аббатиса сказала, что этот ларец передала мне моя мать, вручила ключ от него и приказала читать хранящиеся в ларце документы. Вручила ключ, а сама вышла и заперла меня. Я открыла этот ларец, и первое что нашла в нем — это документ о своем рождении, из которого я узнала и свое полное имя — Мари Клотильда Изабель Жюли де Ла Фер, и имена моих родителей, и что я не какая-то простолюдинка из третьего сословия, я — виконтесса! Я нашла так же оригинальный мамин подарок, и несколько рукописей, написанных нашими родителями. Читать историю нашей мамы мне было больно, и я заплакала. Проревевшись, я продолжила чтение. Но уже наступила ночь, вернулась аббатиса Луиза и отправила меня спать. В последующие вечера я продолжила чтение, в комнате главной учительницы, а затем мне разрешили забрать ларец к себе в келью, но приказали никому эти документы не показывать и запирать ларец, когда я покидаю свою келью. Я так и делала. А через неделю, вечером в субботу, когда я дочитывала последние страницы в маминой рукописи, ко мне в келью прибежала одна из самых младших девочек — Козетта:
— Мари! Мари! Там, там! Там такое, такое! Такоооеееее!!!! Иди же скорей! Скорее! Давай же, поторопись!!! Наша аббатиса приказала тебя поторопить!
— "Такое" — это "какое"? И где именно "там"? Козетта, милая, не части, отдышись и скажи спокойно, пожалуйста...
— Там — это у матери настоятельницы! А "такое" это вот что: к тебе мама с папой приехали! Вот! Она такая красивая дама, и папа твой такой важный синьор. И тоже красивый. Очень-очень! А ты про них никогда ничего не рассказывала, а еще подругой называешься! Я, когда вырасту, тоже найду себе такого же красивого мужа! Вот! А ты иди скорее, аббатиса и твои родители тебя зовут!
Козетта выскочила из моей кельи столь же стремительно, сколь стремительно ворвалась в нее, и хлопнув дверью, убежала.
Я вложила листок, выпавший из этой рукописи как закладку, спрятала рукопись в конверт, а конверт в ларец, закрыла замок ларца ключом, подвесила этот ключ на цепочку своего нательного крестика и отправилась знакомиться с родителями. Пройти мне требовалось едва ли больше одной сотни шагов — сначала по коридору верхнего этажа, на котором расположены наши кельи, спустится по лестнице на этаж ниже, на котором расположены комнаты наших учительниц, и дойти до комнаты главной из них, в которой, как сказала умчавшаяся куда-то малышка Козетта, меня ждут родители. Но чем ближе я подходила, тем сильнее мои ноги отказывались нести меня, я испугалась! Я всю сознательную жизнь мечтала об том дне, но когда он настал, мне стало страшно! Вдруг моя семья приехала за мной только потому, что они решили выдать меня замуж? Замуж за какого-нибудь старого урода? Я знаю от старших девочек, которые учились в этой школе до меня, что так часто бывает — семьи договариваются о свадьбе своих детей, даже не спросив их. И не только девочек, мальчишек тоже! Я постояла в коридоре, и для себя решила, что если меня выдадут за кого-то замуж, то я убью этого несчастного и сбегу! Я ведь уже умею пользоваться пистолетами! Это решение придало мне сил, я улыбнулась, затем рассмеялась этой счастливой мысли и распахнула дверь в комнату, в которой меня ждала сама Судьба! Я вошла и присела в реверансе, так, как нас учили, хотя в облачении послушницы это не совсем уместно и удобно.
— Боже, девочка моя, как же ты выросла! — едва увидев меня, всплеснула руками красивая голубоглазая блондинка лет тридцати, — Доченька, какая же ты стала красавица!
Рядом с ней стоял импозантный шевалье лет примерно сорока или немного моложе, с красивым как для мужчины конечно, мужественным и обветренным лицом. Теперь я понимаю восторг малышки Козетты.
Надо полагать, это и есть мои родители. Граф и графиня де Ла Фер!? Вот как? Что ж, могло быть и хуже. Графиня, а я узнала ее — это та самая женщина из моих детских воспоминаний. Моя мама... Мама подошла ко мне, обняла, и почему-то заплакала. Отец подошел к нам, обнял нас обеих, и сказал маме:
— Милая, когда дочь вошла, мне показалось что это вторая ты, моя любимая! Она так же прекрасна, какой была ты, когда мы впервые встретились!
Отец, (как странно конечно называть этих незнакомых людей папой и мамой!) поцеловал нас обеих, и тоже почему-то прослезился.
— Прекратите рыдать! Хватит тут сырость разводить! — сказала Мать-настоятельница, — Радоваться надо, а они рыдают!
— А мы и радуемся! — ответила мама, отпустила меня, вытерла слезы, и сказала мне — Мари, доченька, собирайся, и мы поедем домой!
— Домой??? — это было неожиданно, но почему бы и нет? Я давно хотела увидеть мир за стенами школы и за пределами монастырских хозяйств, — А куда именно домой? В Лондон? В Париж? Или в Ла Фер?
— О, так ты все знаешь! — воскликнул отец.
— Конечно, знаю! Я ведь читаю мамин рассказ о ее жизни. И я сейчас, я быстро, захвачу только папку со своими рисунками и ларец, который вы мне подарили!
— Ты что, собираешься ехать вот так, в облачении послушницы??? — в один голос удивились и мама и аббатиса.
— Да, а что?
— Нет, девочка, так не годится! Ты ведь не монашка, а в этом облаченье ходят только здесь, ты переоденешься вот в это платье, которое мы тебе привезли! — и мы с мамой пошли ко мне переодеваться.
Когда мы вернулись, захватив мои немногочисленные вещи, уже аббатиса воскликнула:
— Мари, вы просто чудо! Попади вы сейчас на бал, даже королевский, вы бы произвели там фурор!
— Не беспокойся, Луиза, мы вскоре побываем и на королевском балу, и думаю что не на одном. Мне бы очень хотелось бы поболтать с тобой подольше, но ты же знаешь, монастырские правила мы уже и так нарушили, и не строит нарушать их еще больше! Ты же знаешь — мужчины не имеют права входить в эту обитель! Все, мы ее забираем и уезжаем!
— Но, Анна, мы же говорили с тобой, Мари еще не закончила обучение, и главное я рассчитывала на ее помощь.
— Луиза, я же уже сказала, что Мари вернется осенью, к началу занятий. А помощь? Это ты о чем?
— Анна, ты же знаешь, что наша школа стала неожиданно пользоваться популярностью, в нее стремятся отдать своих дочерей многие семьи, так что принято решение увеличить количество мест для учениц вдвое, и этого будет мало. Плотники уже перестраивают мансарду и строят там новые комнаты. Младшим девочкам придется даже жить по двое в одной комнате!
Так вот что за шум слышим мы днем! Это перестраивают новые кельи! Значит, к осени приедут еще девчонки! Это же здорово! — решила я для себя.
— Да, ты говорила это, но причем тут Мари?
— Так, Анна, кажется, на радостях ты все же забыла то, о чем мы говорили. Вы ведь в Париж направляетесь? Кстати, у вас в карете ведь найдется место для меня? У меня есть кое-какие дела в Париже, и я собиралась туда через пару дней. Так что я поеду с вами, если вы не возражаете? Я задержу вас ненадолго, мне надо отдать кое-какие распоряжения в монастыре. А ты, Анна, сможешь повидаться с несколькими старыми знакомыми. Ночевать будем в Сэнт-Софльйо, там приличный постоялый двор.
— Да, мадам аббатиса, место в карете для вас есть. Я еду верхом.
— Мессир граф, вы можете называть меня просто по имени, Луиза. И я уже готова! Я переоденусь в монастыре.
— Хорошо, Луиза, тогда поторопимся.
У ворот школы нас ждала дорожная карета, запряженная шестеркой лошадей и пара оседланных лошадей, которых держал за уздечки слуга. Отец помог нам сесть в карету, а сам сел верхом, его слуга сделал то же самое, и мое первое в жизни большое путешествие началось. Наша карета, хотя была и без гербов на дверцах, и без всяких украшений снаружи, внутри оказалась весьма просторной и удобной. В ней была даже небольшая печка для путешествий зимой, а удобные диваны, на которых мы сидели, как оказалось позже, можно превратить в столь же удобную кровать для двоих!
— Так вот, Анна, — Мать-настоятельница Луиза, продолжила начатый разговор, — Девочек станет вдвое больше, а наставниц и воспитательниц для них найти я пока не смогла. Поэтому я надеялась, что старшие девочки, такие как Мари, ее подруга Матильда и некоторые другие, смогут мне помочь и будут заниматься с самыми маленькими.
— Я?? Заниматься с малышками? Как наставница??? — этой новостью я была шокирована, пожалуй, даже больше чем, если бы мне тогда сказали что меня везут в церковь к свадебному венцу с незнакомцем. Ведь к мысли об обязательном замужестве нас приучали всегда, а вот про то, что придется кого-то учить — мне никогда никто не говорил.
— Да, Мари! Именно заниматься с малышками! Точно так же как с вами занималась сестра Агата, надеюсь, ты ее помнишь? А ведь ей тогда было не больше чем сейчас тебе!
— Сестра Агата? Да, я ее помню...
— Кстати, Луиза, а ты не знаешь случайно, где она сейчас? — спросила моя мама.
— Знаю, она замужем, вполне счастлива, у нее трое детей, муж был ранен тогда, у Ла Рошели, но выжил, только хромает сильно и потому на войну больше не пойдет, — сказав это Луиза тяжко вздохнула, — К осени она обещала привезти в школу свою старшую дочь.
— Боже, как быстро летит время... Но я рада за нее. А ты как? Есть кто на примете?
— Все сложно, все очень сложно...
— Он что, женат???
— Был..., он вдовец. И давай не сейчас. — Луиза решила сменить тему разговора, — Мари, а ты уже показала матери, как ты рисуешь?
— Так в этой большой папке твои рисунки? — спросила мама.
— Да, это они...
— Так что же ты медлишь? Доставай их сюда, я хочу посмотреть.
В папке были мои рисунки. Я начала рисовать пером на уроке каллиграфии, и сестра Брунгильда, которая и вела этот урок, увидев мой рисунок, пребольно ударила меня линейкой, затем взяла за ухо, что еще больнее, и отвела к нашей главной наставнице, отобрав рисунок. Увидев, что я нарисовала, наша главная учительница выпроводила сестру Брунгильду, похвалила меня за мастерство, но и отругала — на уроках каллиграфии надо писать, а рисовать будешь на других уроках. Дело в том, что я нарисовала свой фехтовальный поединок с мальчишкой, в котором я победила. И все бы ничего, но я нарисовала все именно так, как оно и было — а фехтовать нас тогда заставили голыми. Вот я и нарисовала нас со всеми подробностями и прекрасно узнаваемыми! Рисунок этот лежит в папке, он завернут отдельно, но сейчас они его найдут. Аббатиса про него знает — ей тогда все рассказали наставницы, но что скажет по этому поводу мама???
После того случая, в очередной раз когда мы должны были позировать художникам, нам сказали что позировать нам не придется, и наоборот, мы сами будем рисовать. И предложили рисовать статуи и бюсты, которые стояли в зале. Я нарисовала очень похоже, и старый художник, который писал картины с нас, сказал, что у меня талант, и мне надо его развивать. С тех пор я рисую. Красками у меня пока получается не очень — мне не всегда удается подобрать нужный тон, а вот портреты пером получаются очень и очень. Верхний портрет в папке это как раз портрет аббатисы, я его только вчера закончила. Надеюсь, он ей понравится.
— О! Луиза! Тут ты как живая! — мама открыла папку с моими рисунками.
— Да, мне нравится! — после долгого рассматривания своего портрета сказала аббатиса.
— А это кто? — спросила мама про другие портреты.
— Девочки в школе, монашки, наш учитель живописи.
И тут мама развернула мой самый первый рисунок. Я покраснела.
— О! Великолепно пойман момент! — мама похвалила меня, — Ну, ну не красней!
— А, ты нашла его!? — сказала аббатиса и рассмеялась, — Это ее первый рисунок! Представляешь, она это на уроке каллиграфии нарисовала, представляешь себе сестру Брунгильду, когда она это увидела?
— Да уж, представляю... — мама улыбнулась своим мыслям, — Запечатлеть себя — это естественно, запечатлеть себя обнаженной тоже вполне естественно. Но вот делать это на уроке каллиграфии категорически не следовало! И на будущее, когда будешь еще изображать себя или кого-то еще обнаженной, думай, кому ты эту картину покажешь. Просто не все умеют видеть красоту... Понимаешь?
