Некрасавица и чудовища

Салат я доедала только потому, что вчерашний, которым он станет завтра, точно есть никакого желания не будет. Да и пользы тоже с него не получить. А выбрасывать жалко.

Пока мыла посуду, показалось, что услышала какой-то звон. К дверному звонку звук никакого отношения не имел, уже хорошо. Потому я пошла на поиски источника звука только тогда, когда закончила дела на кухне.

Звук вообще распространяется весьма причудливо. Но этот точно имел отношение к стеклу. Окна в квартире пластиковые, звук был точно не в кухне, потому сразу пошла в гостиную. В спальне у меня ни стаканов, ни ваз нет. Звенеть нечему.

Зато в гостиной стекляшек много. В серванте вообще прорва бокалов, чашек, сувениров, собранных еще бабушкой и родителями. Звенеть мог любой. Но, стоило мне войти, сразу поняла, что именно звучало. На полке, той самой, где прежде лежал сувенир с Холмов, теперь стоял грязный широкий стакан в потеках чего-то бурого: томатного сока, краски или крови. Я вообще не ставлю грязную посуду за стекло, а стаканы чистые у меня на нижней полке размещены. Я из таких летом чай с мятой или воду со льдом пью, шикую.

Это был тот самый низкий стакан, вроде как для виски, а на деле просто широкий и удобный — из комплекта. Только его пять собратьев чистыми стояли внизу, а этот грязнуля один — наверху.

Я залезла в шкаф и достала посудину. Понюхала. Эх, зря надеялась. Ни гуашью, ни акварелью, ни томатным соком грязь не была. Пахло засохшей кровью. А еще на дне стакана лежал злополучный Дашкин сувенир — камень-ключ от узилища, который, я думала, окончательно исчез вместе с отбывшими на родину фейри. А он вернулся вот таким образом и позвонил в стакан. Хорошо хоть не в набат, а то бы я оглохла.

Все 'страньше' и 'страньше'. Если фейри забирали с собой камень и стакан, а он вернулся украшенный кровью, как-то мне не по себе стало. Что случилось-то и чего можно ждать дальше? Надеюсь, следом не случится горы из трупов с острыми ушами! Я даже толком с последними познакомиться и хотя бы парой слов перекинуться не успела, а уже хоронить? Не хочется совершенно! Я копать не люблю, вечно мозоли на руках набиваю. Конечно, мой идеал дачи не закатанный в свежий асфальт участок, как у тракториста Васи, но прополку и сбор урожая я уважаю куда больше, чем копку и манипуляции с граблями. Руки потом слишком долго заживают, даже если в перчатках матерчатых работаю.

Вдохнув, положила совершенно чистый, вопреки грязному стакану, камешек на полку, и отправилась к раковине мыть посуду с кровавыми подтеками. Фейри от грязи, разведенной фейри (каламбур, однако!), мне в помощь. Кстати, засохшая корка на стакане не фиолетовых, обычных для нелюди, тонов была, а буренькая, вполне себе человеческая. По пути дивные волшебные создания кого-нибудь осушили? Вместо ответа мне как-то нехорошо закололо руку и потянуло палец.

Прохладная водичка текла, смывая присохшую грязь со стекла, но отказываясь заодно прочищать голову, забитую вопросами без точных ответов, зато преисполненную подозрениями. До конца чистку стакана я довести не успела. В гостиной раздался странный звук, похожий на звон оборванной струны, и стук, будто кто-то метнул в скопление кегель шар для боулинга.

Отставила стакан на стол и быстрым шагом двинула на звук. Лучше проверить сразу, чем сомневаться и пугаться непроверенных домыслов. Это я еще с детских лет помню. Пугает тень — включи свет, а не зажмуривай глаза и не прячься под одеяло.

Ну что сказать, они снова были тут. Вернее, часть стояла, часть валялась, часть пыталась подняться с пола. Воплощение художественного беспорядка. Очень эстетического даже в своей беспорядочности и очень художественного. В данном случае от слова 'худо', то есть худой.

Музыкант Ливелин с сиалем, на котором не осталось ни единой целой струны, сидел прямо на ковре и заполошно дышал. Грудь у него ходила ходуном, как у первого легендарного марафонца, выложившегося на дистанции и вот-вот готовящегося двинуть кони, но оставить свой след в истории.

Все остальные выглядели просто несколько потрёпанными, будто откуда-то или куда-то продирались сквозь колючий кустарник вроде малинника или терновника, к примеру. Но одежда сейчас восстанавливалась на телах фейри, а крови фиолетовой или другого цвета не было. Уже испарилась, потому что раны не были нанесены железом?

— Проблемы? — озвучила я очевидный вопрос, пересчитывая фейри по головам. Хорошо, что они не мельтешили, сил не был на беготню. Вышло ровно девять штук. Все, кто уходил, вернулись назад, никого по дороге не потеряли. — Вы не смогли найти вход в Холмы?

— Холмов больше нет, — почти истерически расхохотался Гилселай.

— С координатами не могли промахнуться? — озадачилась я.

— Вместо Холмов лишь Витраж, — горько пояснил Реос.

Глава 27. В глазах смотрящего

— Что?

Объяснение казалось совершенно непонятным. Какой такой витраж? Место либо есть, либо нет, туда можно пройти или нельзя. Это если рассуждать с точки зрения человека и физических факторов. Но ведь тут проблема фейри и их магии. Все может быть совершенно не так, как думается мне. Уже говорила, что у сидов логика какая-то параллельно-перпендикулярная.

— Смотри мне в глаза, — устало предложил Квадэ вместо объяснения.

Вряд ли он желал показать мне неземную прелесть черно-серой бездны своих очей. Я, как создание пола женского, им вообще не воспринималась. Значит, дело было в чем-то другом, некой магической особенности фейри, связанной с объяснениями и восприятием, со знанием, которое он был способен до меня донести максимально быстро и просто. Это как с анекдотом про самый короткий путь из одной точки в другую.

Это зигзаг.

— Как так-то?

— А вы про молнию вспомните!

Словом, я сделала так, как сказал Реос и глаза сразу перестали быть глазами. Внешне явленная мне через 'окно' местность поначалу была вполне живописной: небо серо-голубое с мягкими барашками маленьких белых облачков, большие зеленые холмы рядом, чуть далее тоже холмы зеленые, но зеленью потемнее, переживающей пору близкую к увяданию, и разногабаритные. Побольше, поменьше, всех оттенков зелени, даже какая-то речушка в отдалении поблескивала.

Потом 'камера' Реоса приблизилась к холму поближе. В руках фэта был мой стакан, наполненный, вот теперь я почти уверилась в этом, моей кровью примерно на треть, так, чтобы покрыть камень-ключ от узилища. Вот почему голова кружилась! Варвары, столько нацедили!

Чуть впереди от основной группы фейри встал Ливелин с музыкальным инструментом, по левую руку от него Райхо. Руки у этого фейри были пусты, зато распороты запястья и с них едва заметно, не потоком. Струйкой, а по каплям, сочилась кровь. Это еще что за трансляция шоу самоубийц?

Ливелин ударил по струнам, выплетая мелодию, от которой в сладкой тоске не несбывшемуся заходилось сердце и становилось одновременно удивительно тоскливо и благостно, куда-то как птица рвалась душа. Рвалась туда, где рассказывали о мечте.

Капающая кровь перестала течь вниз, раны не зажили, но кровь стала извиваться, как кисть с краской, угодившей в руки мастера, и перед Райхо начат ткаться узор. Не мелкое нечто, а наносимое крупными мазками полотно. Возникали невообразимые и столь же невообразимо прекрасные элементы узора, причем не сплошь фиолетовые, как кровь сидов, а разноцветные.

Ливелин играл, Райхо рисовал своей, нет, это даже не кровь была в полном смысле слова, скорее суть, волшебная составляющая фейри. Другие члены райдэля не стояли в сторонке, они двигались словно бы по давно отработанному ритмическому порядку. Время от времени касались рук 'художника', добавляя своей крови. И к пальцам Ливелина, но ни в коем случае не к его инструменту, они тоже притрагивались.

Узор в воздухе перед холмами все больше напоминал створку ворот, которые музыкой и красками пытались распахнуть фейри.

А потом последним аккордом Ливелин метнул свою магию в нарисованные-сотканные Райхо ворота, и они не поддались, не распахнулись, а просто спружинили назад, ударяя по пытающимся настойчиво вскрыть засов фейри.

И стало очевидно: не было там, на холме, ни ворот, ни засова. Это как если фейри пытались открыть то, что являлось колодцем, залитым бетоном.

И я поняла смысл слова Реоса — витраж. Отталкивая плетение райдэля, на миг-другой холм преобразился. Он явил вспышку-картинку былого видения: холм-мир, холм-дворец, холм — место для фейри. Пространство закрытое и в тоже время, вмещающее тысячи-тысяч дорог. Я видела все это, видела тех, ярких, восхитительно-непохожих и сверкающих чуждой опасной, невыразимо-прекрасной магией существ, чьи внешние образы являлись многократным преуменьшением непознаваемой сути.

Но спустя мгновения образ несуществующего сейчас — витраж — разлетелся осколками крошева, ломая рисунок врат Райхо, разрывая струны на сиале Ливелина, превращая в лохмотья одеяния фейри и множеством бритв кромсая их плоть.

Эта отдача была столь велика, что все, пытавшиеся войти, оказались рикошетом оправлены к точке исхода. Хорошо еще не разбросаны в пространстве по кусочкам. Могли запросто. Спас якорь — камешек-ключ от узилища, почему-то намертво зафиксировавшийся в моей квартире на третьей полке серванта. И компания фейри оказалась притянута вслед за возвращающимся на законное место камешком. Как мячик йо-йо на резинке. Как только была израсходована жизненная сила крови, тайком нацеженной с меня ночью перед исходом, все и закончилось.

Повезло остроухим хоть в этом. По мелочи, так сказать. Но не повезло в главном — врат, даже закрытых, которые можно распахнуть по прежнему месту дислокации, подобрав хорошую отмычку, они не нашли. 'Наглухо замурованная шахта' помочь бывшим заключенным никак не могла.

Я моргнула, когда 'трансляция' попытки уйти в 'витраж' прервалась. Глаза почему-то щипало.

— Теперь поняла, Реос. Тот путь, на который вы рассчитывали, закрыт наглухо. Есть другие варианты, другие 'холмы', через которые можно открыть проход?

— Мы не знаем, — чуть наклонил голову Реос.

И я недогадливая, поняла, что сейчас все мои постояльцы, ушедшие и вернувшиеся, предельно истощены. Они выложились больше, чем на сто процентов и зря. Потому не только устали, но и в чем-то даже близки к отчаянию. А еще им по-прежнему больно, лишь едва-едва менее больно, чем в первый миг удара невоплощенной магии. Тот рикошет не только струны сиаля порвал, с такой же силой он хлестнул по живым телам. Переломов и жестоких травм нет только потому, что фейри куда выносливее и прочнее людей. Но боли это не отменяет!

Чем лечить-то подранков? Не гречкой же опять? Эх... И Иссель станцевать для буйного роста салата не попросишь. Сама дева еле не ногах стоит, но своего Райхо, из которого натекло для 'рисования' ведро крови, поддерживает. Есть настоящие женщины не только в русский селениях, но и среди детей Дану.

— Хорошо, что вы вернулись целыми, а не по кусочкам. Лечитесь! Ливелин, твой сиаль можно починить? — я разглядывала чудовищно перерванные, какие-то даже иззубренные струны. Вспомнился старый анекдот про неработающие часы и ответ мастера: 'Если бы это был конь, я бы его пристрелил!'.

— Он сам восстановиться, юная дева, нужно лишь время, танец и песни Иссель, — ответил мне музыкант, с бесконечной нежностью огладив бок своего инструмента. И пусть сиаль был без целых струн, я услышала в ответ обнадеживающее трезвучие. Как если бы старый друг похлопал по плечу старого друга.

— А вы сами, как будете восстанавливаться? Я ни петь, ни танцевать не умею, вы же битые все пришли, не до песни и танцев! — продолжили я расспросы.

Удивляясь походя тому, что вместо набившей оскомину 'люди' музыкант именовал меня юной девой. Не верно по сути физиологии, конечно, но так старомодно-приятно. И наверное, правильно внутренне, я же продолжаю ощущать себя девушкой.

— Нам нужно время, так же, как и моему инструменту, и то, что питает каждого из нас, — просто ответил музыкант.

— Плевать ни в них, ни в меня не надо, не сработает, это другой ущерб, — с неизменной кривой ухмылочкой влез в беседу Гилселай, но тоже не стал обзываться. Может, ему для сквернословия надо хорошо себя чувствовать?

— Поняла, что ничего не поняла, но суть уяснила. Тогда просто делайте то, что должно. Гречки я вам сварю. Пакеты с семенами салатов у горшков в кухне. Когда Иссель придет в себя, может дополнить ваш рацион магической зеленью. И прошу, если вам понадобится кровь, больше не сцеживайте ее у меня тайком. Это неприемлемо!

Почему-то за окном при вполне обычном облачном вечернем небе грохотнул гром. Вот только дождя не хватало! Зачем? Я еще на насладилась теплой и сухой осенью, не попинала ногами пестрые груды опавших листья. Обожаю кленовые, их ярчайшие оттенки и горьковатый терпкий аромат. И терпеть не могу чавкающую влажную подушку прели, в которой тонет обувь. Но нет, грозы не было.

Может, кто-то неудачно или, напротив, слишком удачно подорвал петарду? Дети они такие дети, сначала бахнут, а потом бегут со всех ног от орущих взрослых, которых сердит не столько сам факт подрыва петарды, сколько страх за безмозглых сорванцов.

Фейри, еще миг назад чуть ли не падающие там, где оказались, снова были на ногах, построившись не то ли кольцом, не то клином.

Но раскатов больше не было, и они снова расслабились. Неужели у них там в Холмах грозы бывали столь разрушительны, что могли принести гибель? Не уверена. Или грозой сопровождалась мифическая Дикая Охота, встреча с которой — проблема не только человеку? Расспрашивать не стала, не ко времени.

— Я услышал тебя, дева, — чуть-чуть, миллиметр, максимум два повернул в мою сторону голову Реос в ответ на возмущение тайным кровопусканием, чреватым недомоганием.

— Услышал? Это здорово. Хорошо бы еще не только услышать, но и последовать моей настойчивой просьбе и больше не увечить. В общем, отдыхайте, а потом будете искать врата в иных местах планеты, — попробовала я приободрить фейри. Это же для меня даже другой город — уже проблема, а им, с толикой магии в струнах и ногах все должно быть если не быстро и просто, то хотя бы решаемо.

— Врата отыскать не великая проблема, сложность в том, что большая часть из них ведет в те края, где мы не сможем выжить, — горько проронил Реос.

— Настолько другой климат? — не очень поверила я в неприспособляемость фейри, которые, наверное, и на льдине могут обустроиться и превратить айсберг в город-сад своей магией.

— Там все иное, слишком чужое и нет даже следа нашей богини, — расщедрился на более понятные объяснения фэт. — И попробовать, не заходя, почти никогда не выходит. Но, если зайдем, можем сгинуть с концами. Разведка невозможна.

Я почему-то представила, какого мне было бы оказаться в Южной Америке расцвета древних цивилизаций, по которым еще не прошелся суровый сапог безжалостного конкистадора, алчного до золота. К примеру, где-нибудь на пирамиде ацтеков в разгар особо кровавого ритуала и передернула плечами. Очень может быть, что настоящие ощущения кого-то из райдэля об экстремальной случайной 'экскурсии' уловила. М-да, так пробовать и искать пригодный для жизни полный магии мир я бы не хотела. Не просто порой опасно, а всегда смертельно опасно. И ладно бы только для тела. Что-то мне показалось, и для всех прочих частей, к которым и бессмертная душа прилагается, тоже жуть как рискованно. И если плотью фейри были готовы рисковать запросто, то иными аспектами своей сути — нет.