Из автобуса мне видно, что окна во всю стену третьего этажа в моем офисе выбиты взрывом, а внутри пожарник в грязном желтом комбинезоне колотит по обгоревшей панели подвесного потолка. Тлеющий стол высовывается из окна, — его подталкивают двое пожарных, — потом кренится, быстро пролетает три этажа до тротуара, и приземляется скорее с толчком, чем со звуком.

Разваливается и продолжает дымиться.

Я — Пустота в Желудке Джека.

Это мой стол.

Я знаю, что погиб босс.

Три способа изготовить напалм. Я знаю, что Тайлер собирался убить моего босса. В тот момент, когда я учуял запах бензина на своих ладонях, когда сказал, что хочу уйти с работы — я дал ему разрешение. Будь как дома.

Убей моего босса.

Ох, Тайлер.

Я знаю, что взорвался компьютер.

Я знаю об этом, потому что это известно Тайлеру.

Мне нет до этого дела, но можно при помощи ювелирной дрели просверлить дырочку вверху компьютерного монитора. Все обезьяны-космонавты знают об этом. Я печатал записки Тайлера. Это новая модификация бомбы-лампочки, когда в стекле сверлят отверстие и наполняют лампочку бензином. Замазывают дырочку воском или силиконом, потом вкручивают лампочку в патрон — и пусть кто-нибудь войдет и попробует щелкнуть выключателем.

Трубка монитора вмещает гораздо больше бензина, чем лампочка.

Катодно-лучевая трубка, КЛТ, — нужно либо сначала снять с нее пластмассовый кожух монитора, это достаточно просто, либо можно работать через вентиляционные щели в верхней его части.

Первым делом нужно отключить монитор от электросети и от компьютера.

Так же точно получается и с телевизором.

Помните — если проскочит искра, даже от статического разряда на ковре — вы мертвы. С воплями погибаете в огне, сгорев заживо.

В катодно-лучевой трубке может сохраняться до 300 вольт остаточного напряжения, поэтому сначала разрядите основной блок питания при помощи тяжелой отвертки. Если кто-то умер на этой стадии — значит, пользовался неизолированной отверткой.

Внутри катодно-лучевой трубки вакуум, поэтому, когда ее просверлишь, трубка наберет воздух, — как будто вздохнет с легким присвистом.

Расширяешь дырочку сверлом побольше, потом еще побольше, пока можно будет продеть в нее резиновую трубочку. Потом закачиваешь в трубку взрывчатку на свой вкус. Хорош напалм домашнего производства. Бензин, смесь бензина с замороженным апельсиновым соком, или с кошачьим калом.

Хорошая праздничная хлопушка получается из смеси марганцовокислого калия и сахарной пудры. Идея в том, чтобы смешать один ингредиент, который сгорает очень быстро, с другим, который выделит достаточно кислорода для этого процесса горения. Тогда процесс настолько ускоряется, что становится взрывом.

Пероксид бария с цинковой пылью.

Аммиачная селитра с алюминиевой пудрой.

Новейшая кухня анархии.

Нитрат бария под серным соусом, приправленный активированным углем. Вот простейшая пороховая смесь — к вашему столу.

Приятного аппетита.

Набиваешь ей монитор компьютера до краев, и когда кто-нибудь включит питание — пять-шесть фунтов такого пороха взорвутся ему в лицо.

Беда в том, что мне вроде бы нравился босс.

Если ты мужчина, христианин и живешь в Америке, — отец для тебя прототип Господа Бога. А иногда находишь себе отца в карьере.

Правда вот Тайлеру мой босс не нравился.

Полиция будет разыскивать меня. Я был последним, кто покинул здание вечером в последнюю пятницу. Проснулся за столом, на столешнице собралось пятно от моего дыхания, и Тайлер позвонил по телефону, сказав мне:

— Выходи. У нас машина.

"У нас кадиллак".

Руки у меня все еще были в бензине.

Механик бойцовского клуба спросил — что бы я хотел сделать, прежде чем умру?

Я хотел уйти с работы. Дал Тайлеру разрешение. Будь как дома. Убей моего босса.

От взорванного офиса добираюсь на автобусе до гравия разворотной площадки на конечной.

Здесь поток городских построек истощается, уступая место стоянкам и вспаханным полям. Водитель достает завтрак в пакете и термос, разглядывает на меня в зеркало заднего обзора.

Пытаюсь сообразить, куда мне направиться, чтобы меня не искала полиция. С места в хвосте автобуса мне видно около двадцати человек, сидящих между мной и водителем. Насчитываю двадцать затылков.

Двадцать бритых затылков.

Водитель оборачивается на сиденье и обращается ко мне, сидящему позади:

— Мистер Дерден, сэр, я просто восхищен вашим поступком.

Вижу его первый раз в жизни.

— Вы же простите мне, — продолжает водитель. — В комитете сказали, что это ваша собственная идея, сэр.

Бритые затылки оборачиваются один за другим. Потом поочередно поднимаются с мест. У одного тряпка в руке, и чувствуется запах эфира. У того, что ближе всех — охотничий нож. Тот, с ножом — это механик бойцовского клуба.

— Вы смелый человек, — говорит водитель автобуса. — Надо же — назначить домашним заданием самого себя.

Механик обрывает водителя:

— Заткнись.

И добавляет:

— Тот, кто на стреме — не должен болтать.

Ясно, что у одной из обезьян-космонавтов есть резиновая ленточка, чтобы обернуть яйца. Они столпились в начале салона.

Механик говорит:

— Вы же знаете расклад, мистер Дерден. Вы сами говорили. Сказали — если кто-нибудь когда-нибудь попытается закрыть клуб, — даже вы сами — схватить его и отрезать ему яйца.

Шары.

Хозяйство.

Орехи.

Huevos.

Представьте, что лучшая часть вашего тела лежит, замороженная, в пакетике в Мыловаренной Компании на Пэйпер-Стрит.

— Вы же знаете, драться с нами бессмысленно, — говорит механик.

Водитель автобуса жует бутерброд, поглядывая на нас в зеркало заднего обзора.

Вдали завывает полицейская сирена, приближаясь к нам. Далеко в поле грохочет трактор. Птицы. Заднее окно автобуса полуоткрыто. Облака. Бурьян растет по краю разворотной площадки из гравия. Пчелы или мухи гудят над сорняками.

— Да, и еще такая вот мелочь, — говорит механик бойцовского клуба. — На этот раз все не просто угроза, мистер Дерден. На этот раз нам придется их отрезать.

Водитель автобуса говорит:

— Полиция.

Звук сирены стихает где-то перед автобусом.

Так от кого же отбиваться?

Полицейская машина подтягивается к автобусу, сквозь ветровое стекло падают блики красного и синего света, и кто-то снаружи кричит:

— Стоять, вы!

И я спасен.

Как бы.

Я могу рассказать полиции о Тайлере. Расскажу им все о бойцовском клубе, и, может, попаду в тюрьму — и тогда разобраться с Проектом Разгром будет уже их задачей, а мне не придется пялиться на нож, опустив взгляд.

Полицейские поднимаются по сходням автобуса, первый из них спрашивает:

— Уже порезали его?

Второй полицейский говорит:

— Давайте побыстрее, вышел ордер на его арест.

Потом снимает фуражку и извиняется передо мной:

— Ничего личного, мистер Дерден. Рад наконец встретиться с вами.

Говорю — "Вы все совершаете чудовищную ошибку!"

Механик замечает:

— Вы знали, что, скорее всего, скажете это.

"Я не Тайлер Дерден!"

— И эти свои слова вы тоже предсказали.

"Я меняю правила! У вас останется бойцовский клуб, но мы больше не станем никого кастрировать!"

— Да, да, да, — отмахивается механик. Он на полпути ко мне между рядами кресел, держит нож впереди себя. — Вы знали, что, скорее всего, скажете и это.

"Ладно, пусть я Тайлер Дерден. Я! Я Тайлер Дерден, и диктую условия, и я приказываю — убери нож!"

Механик окрикивает через плечо:

— Какое наше лучшее время на "отрезал-и-удрал"?

Кто-то кричит в ответ:

— Четыре минуты!

Механик спрашивает:

— Кто-нибудь засек время?

Оба полицейских уже взобрались внутрь и стоят у входа в автобус, один из них смотрит на часы и говорит:

— Секундочку. Сейчас, секундная стрелка будет на двенадцати.

Полицейский говорит:

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

Ныряю в открытое окно.

Живот упирается в тонкую металлическую раму, а позади орет механик бойцовского клуба:

— Мистер Дерден! Вы похерите нам время!

Свесившись из окна наполовину, я вцепляюсь в резиновый край покрышки заднего колеса, хватаю его за обод и тянусь наружу. Кто-то хватает меня за ноги и тянет внутрь. Кричу крошечному трактору вдали — "Эй!". И снова — "Эй!". Лицо у меня горит, наливаясь кровью, — я свесился вверх ногами. Немного подтягиваюсь наружу. Руки, обхватившие лодыжки, подтягивают меня назад. Галстук хлопает по лицу. Пряжка ремня цепляет за оконную раму. Пчелы, мухи и заросли сорняков в считанных дюймах от моего лица, а я кричу — "Эй!"

Руки цепляются за корму моих брюк, пытаясь втянуть внутрь, стаскивая мои штаны за ремень с задницы.

Кто-то внутри автобуса выкрикивает:

— Одна минута!

Туфли соскальзывают с ног.

Застежка ремня, щелкнув о раму, проскальзывает в окно.

Руки, удерживающие меня, сдвигают мне ноги. Оконная рама, горячая от солнца, давит на живот. Белая рубашка свешивается, покрывая плечи и голову, я по-прежнему хватаюсь руками за обод колеса и кричу — "Эй!"

Ноги выпрямлены и сведены вместе. Брюки соскальзывают с меня и исчезают. Солнце припекает задницу.

Кровь стучит в висках, мои глаза выпучены от напряжения, вижу только белую рубашку, свисающую на лицо. Где-то грохочет трактор. Жужжат пчелы. Где-то. Все на много миль вдали. Где-то на миллион миль от меня кто-то выкрикивает:

— Две минуты!

И рука скользит в промежности, ощупывая меня.

— Не сделай ему больно, — говорит кто-то.

Руки, обхватившие мне лодыжки, на миллион миль вдали. Кажутся в конце длинной-предлинной дороги. Направленная медитация.

Не представляй оконную раму, как тупой горячий нож, вспарывающий тебе брюхо.

Не представляй группу мужчин, играющих в перетягивание каната твоими ногами.

На миллион миль вдали, на хрениллион миль вдали, грубая теплая рука обхватывает тебя у основания и оттягивает на себя, и что-то сжимает тебя туго и сильно, еще сильнее, еще сильнее.

Резиновая ленточка.

Ты в Ирландии.

Ты в бойцовском клубе.

Ты на работе.

Ты где угодно, только не здесь.

— Три минуты!

Кто-то издалека, совсем издалека, кричит:

— Вам знаете, о чем речь, мистер Дерден. Не выебывайтесь перед бойцовским клубом.

Теплая рука обхватывает тебя снизу. Ледяной кончик ножа. Рука ложится на грудь. Терапевтический физический контакт. И эфир давит на нос и рот, сильно. Потом ничто, даже не совсем ничто. Забвение.

Глава 27

Обугленная скорлупа выгоревшего кондоминиума черна, как открытый космос, — пустыня в ночи над огоньками города. Окон нет, и желтая ленточка полицейского заграждения картины происшествия трепещет и извивается на краю пятнадцатиэтажного обрыва.

Просыпаюсь на бетонном перекрытии. Когда-то здесь был кленовый паркет. До взрыва здесь были картины на стенах. Была шведская мебель. До Тайлера.

Я одет. Засовываю руку в карман и чувствую.

Я цел.

Напуган, зато в целости и сохранности.

Подойди к краю перекрытия, — пятнадцать этажей над стоянкой, — посмотри на огни города, посмотри на звезды — и тебя не станет.

Все это осталось настолько позади.

Здесь наверху, на многомильном пути между Землей и звездами, у меня возникает чувство, будто я одно из тех животных-космонавтов.

Собак.

Обезьян.

Людей.

Просто делаешь маленькую работу. Потяни за рычаг. Нажми на кнопку. Не понимая ничего своих действий.

Мир сходит с ума. Мой босс мертв. Моего дома нет. Моей работы нет. И я в ответе за все это.

Ничего не осталось.

У меня перерасход по чекам.

Шагни через край.

Полицейская ленточка дрожит между мной и забвением.

Шагни через край.

Что там еще?

Шагни через край.

Еще есть Марла.

Прыгни через край!

Есть Марла, и она в центре всех событий, и не знает об этом.

И она любит тебя.

Она любит Тайлера.

Она не знает разницы.

Кто-то должен сказать ей. "Убирайся. Убирайся. Убирайся"

"Спасайся". Спускаешься на лифте в вестибюль, и швейцар, которому ты никогда не нравился, улыбается тебе ртом с тремя выбитыми зубами и говорит:

— Добрый вечер, мистер Дерден. Вызвать вам такси? Вы в порядке? Вам нужно позвонить?

Звонишь Марле в Отель Риджент.

Клерк в Ридженте говорит:

— Будет сделано, мистер Дерден.

Потом на линию выходит Марла.

Швейцар прислушивается около плеча. Клерк в Ридженте наверняка подслушивает. Шепчешь — "Марла, нам нужно поговорить".

Марла отвечает:

— Хрена тебе с два!

Она, возможно, в опасности, объясняешь ты. Она имеет право узнать, что происходит. Ей нужно встретиться с тобой. Вам нужно поговорить.

— Где?

Ей нужно пойти туда, где мы впервые встретились. Вспомнить. Пораскинуть мозгами.

Белый шар исцеляющего света. Дворец семи дверей.

— Ясно, — отвечает она. — Буду там через двадцать минут.

"Будь".

Вешаешь трубку, а швейцар предлагает:

— Могу вызвать вам такси, мистер Дерден. Бесплатно, куда пожелаете.

Ребята из бойцовского клуба следят за тобой. "Нет", — отвечаешь. — "Такая приятная ночь. Я лучше пройдусь".

Сейчас ночь субботы, ночь рака желудка в подвале Первой Методистской, и Марла уже там, когда ты добрался.

Марла, курящая сигарету. Марла, закатывающая глаза. Марла с подбитым глазом.

Вы оба садитесь на мохнатый ковер, по разные стороны круга медитации и пытаетесь вызвать животное, покровительствующее вам, а Марла светит на тебя синяком под подбитым глазом. Закрываешь глаза и переносишься во дворец семи дверей, и все равно чувствуешь, как светит глазом Марла. Укачиваешь своего внутреннего дитя.

Марла светит.

Потом время объятий.

"Откройте глаза".

"Каждый из нас должен выбрать себе партнера".

Марла пересекает комнату в три быстрых шага и отпускает мне сильную пощечину.

"Поделитесь собой полностью".

— Ты — сраный, вонючий кусок говна! — обьявляет Марла.

Вокруг нас все стоят и смотрят.

Потом кулачки Марлы начинают молотить меня по чем попало.

— Ты кого-то убил, — кричит она. — Я позвонила в полицию, и они будут здесь с минуты на минуту!

Хватаю ее за запястья и говорю — "Может, полиция и приедет, но, скорее всего — нет".

Марла вырывается и орет, что полиция примчится сюда, схватит меня и посадит на электрический стул, чтоб у меня глаза повылазили, или хотя бы сделает мне смертельную инъекцию.

Будет не больно, просто как пчелиный укус.

Укол повышенной дозы фенобарбитала соды, и потом великая спячка. В стиле "Долины псов".