Дневник

Повсюду вокруг так тихо, только ее гипс тащится, стуча о каждую ступень.

Толпа людей заполняет сумрачный лес полированных деревьев и замшелого ковра вестибюля, но все отшатываются назад, пока ее несут через столовую. Здесь все старинные семейства островитян: Бартоны, Хайленды, Питерсены и Перри.

Среди них нет ни одного летнего лица.

Потом распахиваются двери Древесно-золотого зала.

На шестом столике на четыре персоны у окна — что-то, укрытое одеялом. Профиль детского лица, плоская грудь маленькой девочки. И голос Грэйс говорит:

— Быстрее, пока она еще в сознании. Дайте ей взглянуть. Поднимите одеяло.

Снятие покрова. Подъем занавеса.

И позади Мисти толпятся все ее любопытствующие соседи.

7 августа

НА ХУДФАКЕ Питер однажды попросил Мисти назвать цвет. Любой цвет.

Он приказал ей закрыть глаза и стоять неподвижно. Можно было ощутить, как он подступил близко. Его тепло. Можно было унюхать его распустившийся свитер, и как его кожа источает горький запах полусладкой шоколадной плитки. Его личный автопортрет. Его руки подцепили ткань ее сорочки, и холодная булавка царапнула кожу под ней. Он предупредил:

— Не шевелись, а то могу нечаянно уколоть.

И Мисти задержала дыхание.

Ты чувствуешь?

При каждой встрече Питер давал ей очередной предмет бижутерии. Броши, браслеты, кольца и ожерелья.

С закрытыми глазами, в ожидании, Мисти сказала:

— Золотой. Золотой цвет.

Продевая пальцами булавку сквозь ткань, Питер отозвался:

— Теперь скажи мне три слова, которыми можно описать золотой.

То была старинная разновидность психоанализа, рассказал он ей. Изобретенная Карлом Юнгом. Она была построена на общих мотивах. Вроде самокопательной игры для вечеринки. Карл Юнг. Мотивы. Бескрайнее общее подсознание всего человечества. Джайнисты, йоги и аскеты — вот культура, в которой Питер рос на острове Уэйтензи.

С закрытыми глазами, Мисти назвала:

— Сверкающий. Дорогой. Приятный.

Питеровы пальцы защелкнули крошечную булавку броши, и его голос произнес:

— Хорошо.

В той прошлой жизни, на худфаке, Питер попросил ее назвать животное. Любое животное.

Просто на заметку: эта брошь была позолоченной черепашкой с большим треснувшим зеленым камнем вместо панциря. Голова и лапы были подвижные, но одной лапы не хватало. Металл так потемнел, что уже натер на сорочке черное пятно.

А Мисти оттянула ее от груди, разглядывая ее, любя ее без особой причины. Откликнулась:

— Голубь.

Питер отступил в сторону и махнул рукой, предлагая с ним пройтись. Они пересекали кампус, между кирпичных зданий, узловатых от плюща, и Питер сказал:

— Теперь назови мне три слова, которые описывают голубя.

Шагая рядом, Мисти попыталась вложить свою руку в его, но он сцепил их за спиной.

Шагая, Мисти ответила:

— Грязный, — сказала Мисти. — Дурной. Уродливый.

Ее три слова, описывающие голубя.

А Питер глянул на нее, закусив зубами нижнюю губу, его складочная мышца прижала брови друг к другу.

В той прошлой жизни, на худфаке, Питер попросил ее назвать водоем.

Шагая рядом, Мисти отозвалась:

— Морской путь Сент-Лоуренс.

Он оглянулся на нее. Остановился.

— Назови три прилагательных, которые его описывают, — сказал он.

А Мисти закатила глаза и ответила:

— Суетливый, торопливый и переполненный.

А Питерова мышца levator labii superioris подтянула верхнюю губу в насмешливой гримасе.

Шагая с Питером, она услышала от него еще лишь один последний вопрос. Питер сказал представить, что ты в какой-то комнате. Все стены белые, нет ни окон, ни дверей. Он попросил

— Расскажи мне в двух словах, как ты воспринимаешь эту комнату.

Мисти ни с кем до сих пор не встречалась настолько долго. Ей виделось, что это вроде замаскированных приемов, которыми возлюбленные узнают друг друга. Как Мисти знала, что любимый Питеров вкус мороженого был "тыквенный пирог", — ей не казалось, будто вопросы что-нибудь значат.

Мисти ответила:

— Временная. Перевалочная, — сделала паузу и закончила. — Сбивающая с толку.

В прошлой жизни, все шагая с Питером, не держась за руки, она услышала, как работал тест Карла Юнга. Каждый вопрос был способом сознательно достичь подсознания.

Цвет. Животное. Водный бассейн. Белоснежная комната.

Каждое из них, сказал Питер, это мотив, по Карлу Юнгу. Каждый образ отражает какую-то сторону личности.

Упомянутый Мисти цвет, золотой, — то, как она видит себя.

Она охарактеризовала себя, как "сверкающую", "дорогую" и "приятную".

Животное — то, как мы относимся к окружающим.

Она охарактеризовала людей, как "грязных", "дурных" и "уродливых".

Водный бассейн отражал ее половую жизнь.

Суетливую, торопливую и переполненную. По Карлу Юнгу.

Все наши слова выдают нашу руку. Наш дневник.

Не глядя на нее, Питер сказал:

— Твой ответ меня нисколько не удивил.

Последний вопрос Питера, про белоснежную комнату, — он сказал, мол, эта комната без окон и дверей характеризует смерть.

Смерть для нее будет временной, перевалочной и сбивающей с толку.

12 августа —

Полнолуние

ДЖАЙНИСТЫ БЫЛИ сектой буддистов, которые утверждали, будто умеют летать. Умеют ходить по воде. Могут понимать любой язык. Говорят, будто они могли превратить дешевый металл в золото. Умели лечить калек и исцелять слепцов.

Закрыв глаза, Мисти слушает рассказ доктора обо всем этом. Она слушает и рисует. Она встает засветло, чтобы Грэйс заклеила ей лицо. Липкая лента снимается после заката.

— Считается, — говорит голос доктора. — Что джайнисты умели воскрешать мертвых.

Все это они могли делать потому, что мучили себя. Голодали и жили без секса. Именно такая жизнь, полная тягот и боли, давала им волшебную силу.

— Такое суждение называют "аскетизмом", — сообщает доктор.

В продолжение его речи Мисти молча рисует. Мисти трудится, а он держит нужные ей краски, кисти и карандаши. Когда она заканчивает работу, он меняет лист. Делает то, что раньше делала Тэбби.

Слава о джайн-буддистах шла по всем царствам Среднего Востока. На площадях Египта и Сирии, Эпира и Македонии, за целых четыреста лет до рождества Христова, они творили чудеса. Эти чудеса вдохновляли ветхозаветных иудеев и ранних христиан. Изумляли Александра Македонского.

Доктор Туше рассказывает дальше и дальше, говорит, что христианские великомученики были ветвью джайнистов. Святая Катерина Сиенская каждый день секла себя троекратно. Первый хлыст был за ее собственные прегрешения. Второй хлыст был за грехи живущих. Третий — за грехи всех умерших.

Святой Симеон был причислен к лику святых после того, как стоял на колонне, раздетый до основания, пока не сгнил заживо.

Мисти говорит:

— Этот готов, — и ждет новый лист бумаги, новый холст.

Слышно, как доктор снимает свежую картину. Говорит:

— Изумительно. Абсолютно вдохновенно, — его голос утихает, пока он несет ее через комнату. Доносится царапанье, когда он ставит карандашом на обороте номер. Снаружи океан, шипят и бьются волны. Он пристраивает картину у двери, — потом голос доктора возвращается, становясь ближе и громче, и спрашивает:

— Тебе снова бумагу, или холст?

Неважно.

— Холст, — говорит Мисти.

Мисти не видела ни одну из своих картин со времени смерти Тэбби. Она спрашивает:

— Куда вы их деваете?

— В надежное место, — отвечает он.

Ее цикл задержался уже почти на неделю. От истощения. Ей и мочиться на палочки для проверки на беременность не нужно. Питер уже сделал свое дело, затащив ее сюда.

А доктор объявляет:

— Можешь начинать, — его руки смыкаются на ее, и тянут вперед, пока те не касаются грубой натянутой ткани, уже закрепленной по контуру клеем из кроличьей кожи.

Ветхозаветные иудеи, говорит он, изначально были кучкой персидских анахоретов, которые поклонялись солнцу.

Анахореты. Так называли тех женщин, которых замуровывали заживо в подвалах соборов. Муровали, чтобы дать зданию душу. Сумасшедшая история подрядчиков-строителей. Запечатывающих в стены виски, женщин и кошек. Ее муж в том числе.

Ты.

Мисти поймана в ловушку мансарды, привязана к месту тяжелым гипсом. Дверь всегда заперта снаружи. У доктора всегда готов шприц с каким-то лекарством, стоит ей задергаться. О, Мисти могла бы книжки писать об анахоретах.

Ветхозаветники, говорит доктор Туше, жили вдали от суетного мира. Развивались, вынося болезни и муки. Оставляли семьи и имущество. Страдали в вере, что бессмертные небесные души, когда те сходят на землю и обретают телесную форму, подстерегает искушение заниматься сексом, пить, принимать наркотики, есть без меры.

Ветхозаветники учили юного Иисуса Христа. Учили Иоанна Крестителя.

Они звали себя целителями, и творили все Христовы чудеса — исцеляли больных, воскрешали мертвых, изгоняли демонов — за столетия до Лазаря. Джайнисты превращали воду в вино за столетия до ветхозаветников, которые проделывали то же самое за столетия до Иисуса.

— Одни и те же чудеса можно повторять снова и снова, когда все забывают последний раз, — поучает доктор. — Помни об этом.

Как Христос звал себя "камнем, отвергнутым каменотесами", так и отшельники-джайнисты звали себя "бревнами, которые отверг всякий плотник".

— По их убеждению, — рассказывает доктор. — Провидец должен был жить вдали от суетного мира, отвергая наслаждение, удобство и согласие для того, чтобы коснуться божественного.

Полетт приносит ланч на подносе, но Мисти не хочет пищи. Ей слышно, как по ту сторону закрытых век ест доктор. Царапанье ножа и вилки по фарфоровой тарелке. Звон льда в стакане с водой.

Он зовет:

— Полетт? — говорит с набитым ртом. — Не могла бы ты захватить те картины, у двери, и отнести их в столовую к остальным?

В надежное место.

Слышен запах ветчины с чесноком. И чего-то шоколадного, торта или пудинга. Слышно жевание доктора и влажный "бульк" каждого глотка.

— Интересный момент, — сообщает доктор. — В том, чтобы рассмотреть боль как некое духовное средство.

Муки и лишения. Буддистские монахи сидят на крышах, постятся и бодрствуют, пока не достигнут просветления. В уединении, открывшись солнцу и ветру. Сравнить их со Святым Симеоном, гнившим на колонне. Или со временами стоящих йогов. Или с коренными обитателями Америки, которые удалялись на поиски видений. Или с голодающими девушками в Америке девятнадцатого века, которые постились и умирали из благочестия. Или со Святой Вероникой, единственной пищей которой были пять апельсиновых зерен, в память о пяти Христовых ранах. Или с лордом Байроном, который постился и очищался, и осуществил героический заплыв через Геллеспонт. Романтичный анорексик. Моисей и Илия, которые постились, чтобы обрести видения, в Ветхом завете. Английские ведьмы семнадцатого века, которые голодали, чтобы накладывать заклятия. Или дервиши-скитальцы, изматывавшие себя ради просветления.

Доктор все продолжает и продолжает.

Все эти мистики, всю историю, по всему миру, — сплошь находили путь к просветлению через физические страдания.

А Мисти все рисует молча.

— А теперь, вот что любопытно, — продолжает голос доктора. — В соответствии с физиологией разделенного мозга, головной мозг, как грецкий орех, делится на две половинки.

"Левая половина головного мозга занимается логикой, языком, расчетами и здравым смыслом", — говорит он. Эта половинка воспринимается человеком как собственное "я". Это сознательная, рациональная, привычная основа нашего мира.

"В правой части мозга", — сообщает ей доктор, — "Центр твоей интуиции, чувств, прозрений и распознания образов". Подсознание.

— Левое полушарие — ученый, — говорит доктор. — Правое полушарие — художник.

Он рассказывает, что в повседневной жизни люди пользуются левой половиной мозга. И только когда кто-то чувствует крайнюю боль, или расстроен, или нездоров, — его подсознание может проскользнуть в сознание. Когда кто-то ранен, болен, опечален или подавлен, правое полушарие может перехватить власть вспышкой, только на миг, и открыть ему доступ к божественному вдохновению.

Вспышка вдохновения. Миг прозрения.

Французский физиолог Пьер Жене называл это состояние "снижением умственной заслонки".

Доктор Туше произносит:

— "Abaissement du niveau mental".

Когда мы устали, подавлены, голодны или чувствуем боль.

Если верить немецкому философу Карлу Юнгу, это позволяет нам подключиться ко вселенскому объему знаний. К мудрости всех людей всех времен.

Карл Юнг, — то, что Питер рассказывал Мисти о ней. Золото. Голуби. Морской путь Сент-Лоуренс.

Фрида Кало и ее кровоточащие язвы. Все великие художники — инвалиды.

Если верить Платону, мы ничему не учимся. Наша душа прожила столько жизней, что мы все знаем. Учителя и образование могут лишь напомнить нам то, что нам уже известно.

Наши несчастья. Эти подавления рационального разума — источник вдохновения. Муза. Наш ангел-хранитель. Страдания выводят нас из рационального самоконтроля и позволяют божественному течь сквозь нас.

— Любой стресс в достаточном количестве, — говорит доктор. — Плохой или хороший, любовь или боль, может сломить наш здравый смысл и подарить нам мысли и способности, которые не получить другим путем.

Все это напоминает речи Энджела Делапорта. Метод физических действий Станиславского. Испытанное средство для создания чудес по востребованию.

От дыхания доктора, когда тот нависает над ней, греется щека Мисти. Запах ветчины с чесноком.

Кисть останавливается, и Мисти сообщает:

— Этот готов.

Кто-то стучится в дверь. Щелкает замок. Потом Грэйс, ее голос, спрашивает:

— Как она, доктор?

— Трудится, — отвечает тот. — Вот, пронумеруй этот, восемьдесят один. Потом положи к остальным.

А Грэйс говорит:

— Мисти, дорогая, мы решили, что тебе, видимо, нужно знать, мы тут пытаемся связаться с твоей семьей. По поводу Тэбби.

Слышно, как кто-то снимает с мольберта холст. Шаги несут его через комнату. Что на нем — Мисти не знает.

Тэбби не вернуть. Может, Иисус бы смог, или джайн-буддисты, — но больше никто. Нога Мисти в гипсе, ее дочь мертва, муж в коме, сама Мисти поймана в ловушку и угасает, отравленная, с головными болями — если доктор прав, она могла бы гулять по воде. Могла бы оживлять мертвецов.

Мягкая рука смыкается на плече, и голос Грэйс приближается к уху.

— Сегодня днем мы развеем пепел Тэбби, — говорит она. — В четыре часа, на мысу.

Весь остров, все будут там. Так же, как были на похоронах Гэрроу Уилмота. Доктор Туше, бальзамирующий тело в смотровом кабинете, выложенном зеленой плиткой, со счетоводским стальным столом и обгаженными дипломами на стене.