Удушье

Взамен рассказываю им, как в 1672-м Черная Чума поразила Неаполь, что в Италии, похоронив около четырехсот тысяч человек.

В 1711-м, в Священной Римской империи, Черная Чума убила пятьсот тысяч человек. В 1781-м миллионы умерли по всему миру от гриппа. В 1792-м еще одна эпидемия похоронила восемьсот тысяч человек в Египте. В 1793-м москиты занесли желтую лихорадку в Филадельфию, где она убила тысячи.

Ребенок позади шепчет:

— Это хуже, чем рулетка.

Другие ребятишки распаковывают завтраки и заглядывают в бутерброды.

За окном в колодках раком стоит Дэнни. В этот раз — просто по привычке. Городской совет объявил, что он будет изгнан сразу после завтрака. А колодки — именно то место, где он себя чувствует в наибольшей безопасности от себя самого. Ничего не заперто и даже не прикрыто — но он стоит, согнувшись и пристроив руки и шею на те места, где те пробыли месяцами.

Когда шли из текстильной, один малыш потыкал палочкой Дэнни в нос, а потом пытался сунуть палку ему в рот. Другие детишки терли его лысую голову на счастье.

Разведение огня отнимает только минут пятнадцать, поэтому потом я обязан показывать каждой своре детишек большие горшки для стряпни, метлы из веток, грелки для кровати и прочий отстой.

Дети всегда кажутся выше в комнатушке с потолком в шесть футов. Ребенок позади говорит:

— Нам снова дали этот сраный яичный салат.

Здесь, в восемнадцатом веке, я сижу у очага большого открытого камина, снабженного традиционными сувенирами комнаты пыток: большими железными крюками, кочергами, решетками, железками для клеймения. Полыхает мой большой костер. Отличный момент для того, чтобы вынуть железные щипцы из углей и прикинуться, будто изучаешь их изрытые ямками, раскаленные добела кончики. Все детишки делают шаг назад.

А я спрашиваю их — "эй, ребятишки, может кто-нибудь из вас рассказать мне, как люди в восемнадцатом веке замучивали голых маленьких мальчиков до смерти"?

Это всегда привлекает их внимание.

Никто не поднимает рук.

Продолжая изучать щипцы, повторяю:

— Кто-нибудь?

Все равно нет рук.

— Серьезно, — говорю, начиная щелкать щипцами, разжимая их и сжимая. — Вашему учителю стоило бы рассказать вам, как в былые времена частенько убивали маленьких мальчиков.

Их учительница ждет снаружи. Вышло так, что пару часов назад, пока ее класс чесал шерсть, мы с этой учительницей перевели немного спермы в коптильне, и она стопудово считала, что это обернется какой-нибудь романтикой, но секундочку. Меня, пока зарывался лицом в ее замечательную упругую попку, вообще поражало, что может прочесть между строк женщина, если ты случайно ляпнешь "Я тебя люблю".

В десяти случаях из десяти парень имеет в виду — "Я такое люблю".

Напяливаешь пижонскую полотняную рубаху, галстук и подобие бриджей, — и бабы со всего мира уже мечтают посидеть у тебя на роже. Когда вы двое делите концы твоего толстенного здорового поршняры, ты же, один в один, тип с обложки древнего романтического романа. Рассказываю ей:

— О крошка, вонзи мою плоть во свою. О да, вонзи меня, крошка.

Грязные словечки восемнадцатого века.

Эту их учительницу зовут вроде Аманда, Элисон, или Эми. Что-то на гласную.

Главное — не забывай себя спрашивать: "Как бы не поступил Иисус?"

Теперь, перед ее классом, запихиваю славными черными руками щипцы обратно, в огонь, потом маню детишек парой черных пальцев, — международный знак языка жестов для "подойдите поближе".

Ребятишки позади подталкивают стоящих спереди. Те, что спереди, смотрят по сторонам, и один малыш зовет:

— Мисс Лэйси?

Тень в окне говорит о том, что мисс Лэйси наблюдает, но в тот миг, когда я смотрю на нее, она уклоняется из поля зрения.

Показываю детишкам — "ближе". Старая рифма насчет "Джорджи Порджи", рассказываю им, на самом деле про короля Англии Георга IV, которому вечно было мало.

— Мало чего? — спрашивает какой-то малыш.

А я отвечаю:

— Спросите учителя.

Мисс Лэйси продолжает подглядывать.

Говорю:

— Нравится вам огонь, который у меня здесь? — и киваю на пламя. — Так вот, печные трубы постоянно нужно чистить, вот только трубы внутри очень узкие, и проходят всегда поверху, поэтому обычно люди заставляли маленьких мальчиков забираться туда и выскабливать внутренности.

А поскольку там было очень тесно, рассказываю им, то мальчики застревали, если на них хоть что-то было надето.

— Поэтому, совсем как Санта-Клаус, — продолжаю. — Они карабкались вверх по трубе... — говорю, доставая из огня горячую кочергу. — Голыми.

Плюю на красный конец кочерги, и плевок громко шипит в тишине комнаты.

— А знаете, как они умирали? — спрашиваю. — Кто-нибудь?

Никто не поднимает рук.

Спрашиваю:

— Знаете, что такое мошонка?

Никто не отвечает "да" и даже не кивает, поэтому говорю им:

— Спросите мисс Лэйси.

В наше особое утро в коптильной, мисс Лэйси полоскала мой поршень в хорошей порции слюны во рту. Потом мы сосались, крепко потели и проводили жидкостный обмен, и она отклонилась назад, полюбоваться на меня. В тусклом дымном свете повсюду вокруг нас висели всевозможные большие фуфельные пластмассовые окорока. Она все мокла, крепко оседлав мою руку и вздыхая между каждой парой слов. Вытирает рот и спрашивает — предохраняюсь ли я.

— Клево, — говорю ей. — Сейчас же 1734-й, помнишь? Пятьдесят процентов детей умирали при родах.

Она сдувает с лица прядь сырых волос и говорит:

— Я не об этом.

Лижу ее посередине груди, вверх по горлу, и потом охватываю ртом ее ухо. Продолжая гонять ее на промокших пальцах, спрашиваю:

— Ну, и какие же есть у тебя злые недуги, о которых мне следует знать?

Она тащит меня сзади в стороны, слюнявит палец во рту и говорит:

— Я верю в самопредохранение.

А я в ответ:

— Ну, клево.

Говорю:

— Меня за это могут загрести, — и накатываю резинку на поршень.

Она пробирается мокрым пальчиком по моей трещине, шлепает меня по жопе другой рукой и отзывается:

— А каково мне, представь?

Чтобы не кончить, думаю про дохлых крыс, гнилую капусту и выгребные ямы, говорю:

— Я в том смысле, что латекс не изобретут аж до следующего века.

Тыкаю кочергой в сторону четвероклассников и продолжаю:

— Эти маленькие мальчики обычно выбирались из трубы, покрытые черной сажей. И сажа въедалась в их руки, и коленки, и локти — а ни у кого не было мыла, поэтому они все время ходили черными.

В те времена так проходили все их жизни. Каждый день кто-то загонял их в трубу, и весь день они проводили, карабкаясь по ней в темноте, а сажа набивалась им в рот и в нос; и они никогда не ходили в школу, и у них не было телевизора, или видеоигр, или коробочек сока манго-папайя; у них не было музыки, и никаких игрушек на радиоуправлении, и ботинок, — и каждый день было одно и то же.

— Эти маленькие мальчики, — говорю, проводя кочергой вдоль толпы ребятишек. — Эти маленькие мальчики были совсем как вы. Они были совершенно точь-в-точь как вы.

Мои глаза переходят от одного малыша к другому, на мгновение ловя взгляд каждого.

— И однажды каждый маленький мальчик просыпался с воспаленным пятнышком на интимном месте. И эти воспаленные пятна не заживали. А потом они метастазировали, следуя вверх по семенным пузырькам в желудочный отдел каждого маленького мальчика, и тогда, — говорю. — Было уже поздно.

Вот обрывки и осколки моего медфаковского образования.

И я рассказываю им, что иногда маленького мальчика пытались спасти, отрезая ему мошонку, но это было до появления лекарств и больниц. В восемнадцатом веке опухоли такого типа обычно именовали "сажными бородавками".

— И вот такие сажные бородавки, — рассказываю детишкам. — Были первой изобретенной формой рака.

Потом спрашиваю: кто-нибудь знает, откуда название — "рак"?

Рук нет.

Говорю:

— Не вынуждайте меня кого-нибудь вызвать.

Там, в коптильне, мисс Лэйси расчесывала пальцами клочья сырых волос, и сказала:

— Ну? — как будто вопрос был совершенно невинный, поинтересовалась. — У тебя есть жизнь вне этих мест?

А я, вытирая подмышки насухо напудренным париком, попросил:

— Давай не будем ничего воображать, ладно?

Она скрутила колготки так, как делают женщины, чтобы просунуть внутрь ноги, и заявила:

— Такой анонимный секс — это признак сексомана.

Я уж лучше представлял бы себя бабником, парнем вроде Джеймса Бонда.

А мисс Лэйси заметила:

— Ну, а может, Джеймс Бонд и был сексоманом.

И тут бы мне сказать ей правду. Что я восхищаюсь зависимыми. В мире, где все ожидают слепого, случайного бедствия или внезапной болезни, человек с зависимостью обладает утешительным знанием — что вероятнее всего ждет его впереди. Он взял на себя некий контроль над непреклонной судьбой, и его зависимость лишает причину смерти той полной неожиданности, которая ей присуща.

В каком-то смысле, быть зависимым — очень профилактично.

Хорошая зависимость снимает со смерти дух непредсказуемости. И уже действительно есть такая вещь, как планирование собственного отбытия.

И, на полном серьезе, как это по-бабски — считать, что любая человеческая жизнь должна продолжаться и продолжаться.

См. также: Доктор Пэйж Маршалл.

См. также: Ида Манчини.

По правде сказать, секс — это уже не секс, если у тебя каждый раз не будет новой партнерши. Первый раз — это единственное время, когда в деле участвуют и тело, и голова. И даже на втором часу этого первого раза голова твоя может отправиться в странствия. Не получаешь уже полную качественную анестезию, как при хорошем анонимном сексе в первый раз.

Как бы НЕ поступил Иисус?

Но вместо всего этого я просто наврал мисс Лэйси и спросил:

— Как мне с тобой связаться?

Рассказываю четвероклассникам, мол, название "рак" пошло оттуда, что когда рак вырастает внутри тебя, когда прорывает кожу, он похож на большого красного краба. Потом краб ломается, а внутри он весь белый и кровавый.

— Чего бы не пробовали врачи, — рассказываю притихшим ребятишкам. — Каждый маленький мальчик в итоге оставался грязным, больным, и кричал от ужасной боли. А кто может сказать мне, что было потом?

Никто не поднимает рук.

— Ясное дело, — говорю. — Потом он умирал, конечно.

И кладу кочергу обратно в огонь.

— Ну, — спрашиваю. — Вопросы есть?

Никто не поднимает рук, и тогда я рассказываю им об откровенно фиктивных исследованиях, когда ученые брили мышей и мазали их лошадиной смегмой. Такое должно было доказать, что крайняя плоть провоцирует рак.

Поднимается дюжина рук, и я говорю им:

— Спросите учителя.

Какая чертова работенка это была, должно быть, — брить бедных мышей. Потом искать табун необрезанных лошадей.

Часы на каминной полке показывают, что наши полчаса почти истекли. Снаружи, за окном, в колодках по-прежнему стоит раком Дэнни. Времени у него осталось — только до часу дня. Приблудная деревенская собака останавливается около него, задирает лапу, и желтая дымящаяся струя направляется точно в ботинок Дэнни.

— А еще, — рассказываю. — Джордж Вашингтон держал рабов, и вовсе никогда не срубал вишенку, и вообще на самом деле он был женщиной.

Пока они проталкиваются к двери, говорю им:

— И не доставайте парня в колодках, — ору. — И прекратите трясти чертовы куриные яйца!

Просто чтобы еще расшевелить кучу, советую им спросить сыровара, почему у него такие красные и расширенные глаза. Спросить кузнеца про царапинки, бегущие вверх и вниз по внутренней стороне его рук. Кричу вслед мелким заразным чудовищам, мол, всякая родинка или веснушка у них — это рак, который только и ждет своего часа. Кричу им вслед:

— Солнечный свет — ваш враг! Держитесь подальше от солнечной стороны улицы!

Глава 29

После того, как в дом въехал Дэнни, я нахожу в холодильнике брусок рябого гранита. Дэнни тащит домой глыбы базальта, руки его испачканы в красный от ржавчины. Он заворачивает в розовое одеяло черные гранитные булыжники, гладкие вымытые речные камни, плиты искрящегося слюдяного кварца, — и привозит их домой на автобусе.

Все те же детки, которых усыновляет Дэнни. Нагромождается уже целое поколение.

Дэнни прикатывает домой песчаник и известняк, по одной глыбовидной мягкой розовой охапке за раз. Смывает с них шлангом грязь на улице. Дэнни складирует их за диваном в гостиной. Складирует их по углам кухни.

Каждый день я прихожу домой после трудного дня в восемнадцатом веке, а на кухонной стойке возле раковины — камень вулканического происхождения. Или этот маленький серый булыжник в холодильнике, на второй полке снизу.

— Братан, — говорю. — Что делает камень в холодильнике?

Дэнни тут же, в кухне, достает из мойки теплые чистые камни и протирает их полотенцем для посуды, отзывается:

— Потому что это моя полка, ты сам сказал, — говорит. — И там не просто камень, это — гранит.

— Но почему в холодильнике? — спрашиваю.

А Дэнни отвечает:

— Потому что духовка уже забита.

Духовка забита камнями. Морозилка забита. Кухонные полки забиты так, что проседают на стене.

По плану был один камень в день, но у Дэнни очень склонная к зависимостям натура. Теперь ему приходится приволочь домой полдюжины камней ежедневно, только для поддержания привычки. Каждый день течет вода в мойке, а кухонные стойки застелены мамиными хорошими купальными полотенцами, которые привалены камнями, чтобы те могли просохнуть на воздухе. Круглые серые камни. Квадратные черные камни. Неровные коричневые и жилистые желтые камни. Известковый туф. Каждую новую порцию, которую Дэнни притаскивает домой, он выгружает в мойку, сбрасывая чистые сухие камни с предыдущего дня в подвал.

Первым делом не видно подвальный пол, потому что тот весь покрыт камнями. Потом куча камней вырастает до первой ступеньки. Потом подвал забит до половины лестницы. Теперь же, открываешь подвальную дверь — а сваленные внутри камни высыпаются в кухню. Подвала больше нет.

— Братан, тут все наполняется под завязку, — говорю. — Такое чувство, будто мы живем в нижней половинке песочных часов.

Будто у нас каким-то образом истекает время.

Нас хоронит заживо.

Дэнни, в грязных шмотках, в расползающемся под мышками камзоле и в галстуке, который висит обрывками, ждет на каждой автобусной остановке, укачивая на груди очередной розовый сверток. Подбрасывает каждую охапку, когда мышцы рук затекают. Когда приходит автобус, Дэнни с вымазанными грязью щеками храпит, уткнувшись в гремящий металл внутри автобуса, не выпуская своего ребенка.

Говорю за завтраком:

— Братан, ты сказал, что у тебя по плану один камень в день.