Поскольку все знали о новом увлечении графа де Бюсси, его любовнице поверили сразу. Каково же было удивление Луи, когда в Лувре к нему незаметно подошёл г-н Шико, шут короля Генриха III, и спросил:
— Слышал я, что ваше сиятельство решили породниться с Царём Небесным, коль скоро во всей Европе нет равных вашей прекрасной сестре?
Луи небрежно отмахнулся:
— Ну, что вы опять несёте, г-н де Шико!
— За что купил, за то и продаю. Разве не вы обещали руку и сердце вашей сестры Иисусу Христу?
— Да он у меня пока ещё не просил ничего, — отшутился по обыкновению Луи.
— Ну как же! Все говорят, что её сиятельство променяла греховную жизнь украшения королевского двора на благодать монастырских стен и ещё до конца лета покинет нас.
Луи не нужно было выспрашивать подробности, он и так догадался, откуда ветер дует: красавица Франсуаза не очень умело скрывала свою ненависть к Регине. Он хитро подмигнул Шико:
— Я бы, может, и не отказал Сыну Божьему, попроси он в жены мою сестру, вот только за Региной я даю немалое приданое и как-то не хочется мне, чтобы оно осело в карманах церковников. К тому же представьте, что случится с Царствием Небесным, если она начнёт там заправлять?
Королевский шут понимающе кивнул и растворился в толпе придворных, отпуская на ходу колкости и каламбуры.
А граф де Бюсси направился в прямо противоположную сторону, в залу, откуда слышался звонкий смех и лукавые голоса фрейлин королевы-матери. Франсуазу он нашёл в обществе сестёр д'Астрэ и мадам де Сов. Они о чём-то сплетничали и Луи явственно расслышал имя своей сестры. Бешенство ледяной волной захлестнуло его и он впервые пожалел, что поднимать руку на женщину не в его правилах: в тот миг он готов был задушить свою любовницу.
Но отчитать сплетниц ему не удалось: его опередила герцогиня Монпасье. В сверкании парчи и драгоценных камней она появилась в дверях и своей осторожной, неторопливой походкой приближалась к заболтавшимся красоткам с неотвратимостью возмездия. Луи склонился в галантном поклоне: что ни говори, а эта представительница семейства Гизов вызывала его искреннее восхищение. Она так гордо несла свою красивую голову, так величественна была её походка, что становились незаметны ни хромота, ни беспомощно опущенное плечо. Герцогиня благосклонно кивнула Бюсси и коснулась сложенным веером обнажённого плеча Франсуазы. Стайка вспугнутых фрейлин прыснула по сторонам.
Екатерина-Мария считала ниже своего достоинства отвечать Франсуазе сплетней на сплетню — эта провинциальная выскочка была слишком ничтожна в её глазах для полновесной интриги. Поэтому герцогиня безо всяких околичностей нанесла один небрежный удар:
— Мадам, насколько мне известно, вас в последнее время интересовали планы на будущее моей подруги графини Регины де Ренель. Так вот, будучи в силу некоторых обстоятельств более осведомлённой, нежели случайно оказавшиеся при дворе особы, хочу удовлетворить ваше любопытство. Графиня действительно выказывала желание отправиться в монастырь, причём по моей инициативе и в моём обществе. Только мы-то имели в виду мужской монастырь. И его светлость герцог Анжуйский — с особым наслаждением герцогиня произнесла его имя, напоминая Франсуазе её неудачу на любовном фронте, — милостиво предложил нам себя в качестве пажа и носильщика.
И, прошуршав юбками, она удалилась, оставив за собой уничтоженное вражеское войско. На глаза Франсуазы навернулись слёзы бессильной злобы и поражения. Но, увидев любовника, она воспряла духом и трогательно улыбнулась ему: появление Бюсси избавляло её от насмешек Летучего эскадрона. Луи подошёл к ней с совершенно непроницаемым лицом и протянул надушенный шёлковый платок:
— Утрите ваши слёзы, мадам, иначе ваши прекрасные глаза покраснеют.
С видом триумфатора Франсуаза взяла платок и переменилась в лице: на платке были вышиты её инициалы. Граф публично возвращал ей сердечный подарок. Франсуаза побледнела и выронила веер. И Луи безжалостно нанёс ей последний удар: поднял веер и вложил его нижний конец в холодную руку женщин. Фрейлины затаили дыхание — на их памяти Красавчик Бюсси никогда не позволял себе такой жестокости по отношению к своим любовницам. Обычно он расставался с ними по обоюдному согласию и сохранял весьма тёплые и дружеские отношения. Франсуазу де Шамбе он не просто покидал — он отвергал её любовь на глазах болтливого Летучего эскадрона, мало того, выражал ей своё презрение из-за одной-единственной невинной шутки в адрес Регины. Он сознательно уничтожал сейчас бедную Франсуазу.
Это было уроком для всех. Даже те, кто тихо ненавидел юную графиню, больше не осмеливались всуе произносить её имя. Мужчинам грозили шпаги Бюсси, Филиппа, Робера и Бертрана, а с некоторых пор ещё и Шарля Майенна. Женщины не хотели связываться с коварной и злопамятной герцогиней Монпасье. Да и сама Регина с каждым днём становилась всё более беспощадной и острой на язык и уже прекрасно разбиралась во всех перипетиях, правилах и неписанных законах придворной жизни. То, что при дворе ею восхищались мужчины и недолюбливали женщины, трогало её всё меньше.
Возвращаясь после полудня от подруги, Регина захотела немного пройтись пешком и отпустила слуг, оставив при себе одного Мишеля. Черноглазый юноша, любимец графа де Бюсси был по уши влюблён в госпожу и об этом знали все в доме. Луи милосердно разрешил Мишелю сопровождать повсюду графиню и неотлучно при ней находиться, забросив службу. Юноша никогда не досаждал Регине ни своими признаниями в любви, ни стихами, ни серенадами под окнами. Он молчаливо и преданно следовал за ней повсюду незаметной тенью, но стоило Регине оступиться или шагнуть со ступеньки, его рука всегда была рядом, оброненные шпильки и булавки всегда оказывались в его проворных пальцах и непослушные пряжки на туфельках он умел застёгивать лучше всех камеристок. Графиня привыкла к нему и его немая, почти мальчишеская влюблённость трогала её до глубины души. Часто она ласково теребила светлые локоны мальчика и целовала моментально покрывавшиеся краской щёки. Филипп и молодой Гиз шутя ревновали её к мальчишке, но порой просто мечтали оказаться на его месте: Мишеля, в отличие от них, Регина никогда от себя не прогоняла и ему разрешалось присутствовать на ежедневных прогулках и беседах с герцогиней Монпасье. Но сколько мальчика не пытали Филипп и сам Бюсси, никто так и не услышал от него ни слова из того, о чём болтали подруги.
Регина неторопливо ходила по улицам и переулкам. Ей никогда не надоедало гулять по Парижу. Она любила этот город и на рассвете, когда от Сены поднимался призрачный туман и первые лучи солнца сверкали, словно капли росы на траве, в цветных витражах церквей и дворцов. В рассеянном утреннем свете город казался чистым и праздничным. Редкие прохожие казались обрывками сна на струящихся туманом улицах. Днём прогретый солнцем город источал не самые благоуханные ароматы, но Регина привыкла и к этому. Запах фиалок в руках у молоденьких цветочниц, свежевыпеченного хлеба и кровяных колбас смешивался с вонью нечистот и помоев, выплескивающихся прямо из окон. Ветер приносил запахи пряностей, духов и лекарств с моста Менял. Улицы и площади пестрели яркими красками дворянских шелков и бархата, грязными бесцветными лохмотьями нищих и белыми кружевными косынками молоденьких горожанок. Когда спускались сумерки, город становился таинственным и даже пугающим. В тёмных его переулках то и дело кого-то грабили, резали, или и то и другое одновременно. Кто-то дрался на дуэли, кто-то лез по верёвочной лестнице на балкон к возлюбленной. Город влюблялся, изменял и дрался, пил, пел и танцевал в эти часы.
Но больше всего графиня любила гулять по улицам Сите. Ей нравилось слушать незамысловатые песенки и весёлый щебет белошвеек, нравилось смотреть на переливающиеся мускулами, мокрые от пота торсы кузнецов и сильные ловкие пальцы оружейников. Она часами могла наблюдать за работой кружевниц и чеканщиков. Её узнавали издалека и склоняли головы, улыбаясь навстречу Красоте. Она была их музой, её несравненное лицо появлялось на чеканных кувшинах, гобеленах, подсвечниках. И если других придворных красавиц в народе величали титулованными блудницами, а Маргариту Валуа и вовсе королевой шлюх, то графиню де Ренель называли Весенним цветком, Французской лилией и Драгоценностью Парижа. Её любили, как любили Красавчика Бюсси, о котором на каждом перекрёстке распевали песенку:
— Кто красивей всех, спроси?
— Граф Луи де Бюсси.
— Кто смелее всех у нас?
— Лу де Клермон д'Амбуаз!
А теперь уже по городу бродила похожая песенка о самой Регине:
— Как первой красавицы Франции имя?
— Кто же не знает? Графиня Регина!
— Чьи глаза всех прекрасней, а кожа нежней?
— Конечно, прелестницы де Ренель!
В этот раз Регина задержалась возле сапожных мастерских на улице Башмачников: уж слишком колоритная ругань неслась из-за полуоткрытой двери. Спорили трое, причём два голоса были мужские и явно нетрезвые, а третий — низкий женский, с хрипотцой и очень рассерженный. Потом раздался грохот и звон, дверь распахнулась и на улицу вылетел Длинный Жан — старейший башмачник Парижа, никогда никем не виденный трезвым, на голове у него красовался горшок с остатками похлёбки. Следом за ним кубарем выкатился Жан Короткий, его любимый зять и преемник башмачного дела. Последней в дверях появилась высокая широкоплечая женщина с молотком в руках. Всё, что она собиралась сказать башмачникам, было написано на её побагровевшем от злости грубоватом лице.
— Клянусь, если вы оба ещё раз вздумаете переступить порог моей мастерской, я пущу в дело не горшок, а этот молоток и вправлю вам ваши гнилые мозги на место! — убедительно пообещала она обоим Жанам.
Длинный Жан поспешил убраться молча, а Жан Короткий не удержался и бросил через плечо:
— Всё равно мастера из тебя никогда не получится! И хороший клиент никогда не понесёт свой заказ взбалмошной бабе, которой просто мужика не хватает!
Вместо ответа его догнал молоток. Метко догнал — чуть пониже спины. Под дружный хохот улицы, подвывая и ругаясь на чем свет стоит, Жан Короткий убрался восвояси. Башмачница повернулась в сторону хохочущих мастеровых и рявкнула:
— Ну, а вы чего ржёте? Работы, что ли, другой нету? — и встретилась с заинтересованным взглядом графини.
Женщина почему-то вспыхнула до корней волос и склонилась в запоздалом и немного неуклюжем поклоне. Регина из чувства женской солидарности прониклась симпатией к странной башмачнице.
— Как тебя зовут?
— Мадлена, — женщина опустила глаза, ужасно стесняясь своего растрёпанного вида и грубых рук рядом с этой изысканной статуэткой.
Она, конечно, видела и раньше красавицу-графиню и много раз слышала о ней, но ей даже и в голову не приходило, что эта дивная, хрупкая девушка в сверкающих драгоценностями нарядах когда-нибудь с ней заговорит.
— Красивое имя. А ты правда можешь сделать обувь?
— Какую угодно, госпожа. Туфельки, сапоги, башмаки — всё, что захотите.
— А могу я посмотреть на твою работу?
Мадлена резко вскинула голову и в глазах её зажёгся торжествующий огонёк:
— Конечно, госпожа. У меня как раз есть кое-что для вас.
Она нырнула в мастерскую, оттуда снова послышался грохот и через минуту Мадлена появилась, осторожно неся на ладони пару туфелек. Это были самые прелестные туфельки, которые Регине, избалованной нарядами и украшениями, доводилось видеть: очень маленькие, как раз ей по ноге, невесомые, сшитые из кроваво-красного бархата и украшенные речным жемчугом столь искусно, что у графини захватило дух. Эти алые башмачки были мечтой.
— Сколько...они стоят? — шёпотом спросила графиня Мадлену.
— Они не продаются. Я их шила для своей сестрёнки. Но ей они больше не понадобятся, — в голосе башмачницы явственно прозвучали слёзы.
Регина вскинула виновато-испуганный взгляд:
— Прости. Она умерла?
— Нет. Сбежала с каким-то офицером. Жанна была красивая, совсем не похожа на меня. И очень глупая. Совсем как птичка.
— Мне очень жаль. Правда.
— Ну, что вы, госпожа. Туфли не продаются, но если вы позволите, я подарю их вам. Вещи должны приносить радость. Пусть и эти туфельки проживут свою жизнь, пусть танцуют на балах и гуляют по Венсенскому лесу. К тому же вам они подойдут. Примерьте, госпожа.
Мадлена провела Регину в свою мастерскую. Графиня со свойственным ей любопытством осмотрела всё до последнего гвоздя и расспросила обо всём, что попадалось ей на глаза. Туфельки ей действительно пришлись впору. Девушка только что не визжала от восторга — обновка даже не чувствовалась на ноге. Пританцовывая по мастерской, Регина напросилась в ученицы и целых полтора часа усердно копалась в кусочках кожи и бархата, подавала гвоздики и нитки и даже попробовала прибить каблук на каких-то башмаках, пока Мишель не отобрал у неё молоток силой. Обычно суровая и неразговорчивая Мадлена беззаботно смеялась, глядя на огненно-рыжее солнце, осветившее её негостеприимное жилище, и отвечала на бесконечные вопросы графини. Робость и смущение первых минут прошли и она на равных держалась с богатой и капризной графиней де Ренель.
И вдруг Регине пришла в голову гениальная идея. Она подскочила к Мадлене и ухватила её за локоть:
— А ты можешь сделать на заказ любую обувь?
Мадлена на секунду задумалась и уверенно кивнула.
— Тогда завтра приходи во дворец Бюсси. Знаешь, где это?
— Кто же в Париже не знает ваш дом!
— Так вот, моей подруге герцогине Монпасье нужна особая обувь.
— Вы говорите о хромой герцогине?
— Да, она хромает. У неё одна нога короче другой. Ты можешь сделать ей такие туфельки, чтобы хромата не так бросалась в глаза?
— Могу. Я однажды делала такое. Грациозную походку, как у вас, не обещаю, но хромать она не будет.
— Замечательно. Значит, договорились? С сегодняшнего дня ты будешь моей личной ... моим личным мастером. Заказов будет много, но только от меня и от герцогини. Я хочу, чтобы во всём Париже только у нас двоих были твои волшебные туфельки. А это задаток.
И Регина, не обращая внимания на слабый протест Мадлены, оставила на столе горсть золотых монет.
Через неделю герцогиня Монпасье щеголяла в новеньких туфельках, каким-то непостижимым образом скрадывавших хромоту. Имя мастера подруги хранили пуще государственных и семейных тайн и не раскрыли бы его даже Инквизиции. Платили подруги щедро и вскоре Мадлена приобрела новую мастерскую, просторную и на более выгодном месте, наняла несколько подмастерьев, набрала учеников, и герцогиня Монпасье, соблазнившись на уговоры Регины, тоже стала частым гостем у Мадлены.
Тем времен тучи над головой Регины начали сгущаться уже не на шутку. В Лувре уже заключали пари, долго ли будет сверкать в Париже новая звезда.
Все прекрасно видели, как раздражает Екатерину Медичи юная графиня, а особенно её близкая дружба с вечными соперниками Валуа — домом Гизов. Луи де Бюсси, конечно, в последнее время не пользовался симпатией королевы-матери, но, по крайней мере, она всегда знала, что можно от него ожидать. Дерзкий и гордый, он совершенно не умел интриговать и отличался прямотой высказываний и поступков. Такие, как доблестный Бюсси, не устраивают государственных заговоров, их только выбирают предводителями военных переворотов. Он мог бы повести за собой во время Варфоломеевской ночи, но он бы никогда до неё не додумался. В глубине души королева всегда считала его своевольным, но добрым мальчишкой, которого ничто, кроме дуэлей и женщин, не интересует. У Екатерины Медичи головной болью было семейство Гизов и этот выскочка и везунчик Наварра.
