Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

— Банзай Самураевич, — усмехнулся Константин.

— Кто это — Банзай Самураевич? — не понял гетман.

— Банзай Самураевич Камикадзе, герой японских народных сказок, он же...

— Он же Ларичева Аня, — ну-ка проверь, Шарапов! — он же Майя Федоренко, он же Хана Каценеленбоген, он же Людмила Огуренкова, он же Изольда Меньшова, он же Валентина Панияд, тридцать лет, сводник, вор, четырежды судим, на левой руке голубь, сердце и три буквы 'АНЯ', — на память процитировала Алина в наступившей паузе, которую сама же спровоцировала, положив ладошку Константину на колено.

Гетман благодарен был обоим, ибо понимал, что затеял нравоучение даже если по делу, то не совсем вовремя, да ещё в присутствии младших чинов казачьей иерархии, к тому же сильно затянул разнос. Однако же не преминул глумливо улыбнуться, представляя, что творится сейчас у генерального дозорного в штанах...

Но разговор у костра уже завертелся вокруг спиртного, активно поддерживаемый и направляемый генеральным врачом — известным любителем 'этого дела'. Да что любителем, когда профессиональным наркологом полтора десятка лет назад! У гетмана же после нервного дня само упоминание о выпивке вызывало рвотные спазмы. А Док не унимался. Как раз сейчас рассказывал один из своих традиционных анекдотов из жизни — успевший надоесть полковнику ещё в бытность майором, задолго до Чумы — о том, как он, студент мединститута Игорёк Шаталин, он же Пух, совершил чертовски богоугодное дело. В частности, оказавшись в стройотряде единственным природным крестьянином, пусть даже из семьи потомственных учителей, был назначен старшим над прикомандированной кобылой Клеопатрой. И вот, воспользовавшись служебным положением, подогнал он приходскому попу телегу навоза, а после до зелёных ангелов в глазах нахлестался с ним церковного вина в компании двух 'грешных фурий'...

Павел Никоненко, прогулявшись 'до ветру', обнаружил неподалеку странного вида холмики, отчего-то показавшиеся ему надмогильными курганами времён Великого Переселения народов. Алина, которой, видимо, просто надоело в пятисотый раз слушать древние байки, тут же засобиралась в 'археологическую экспедицию'. Сопровождать её вызвался, конечно же, Константин. Гетман поморщился, когда роль Паши в качестве проводника по требованию обоих 'экспедиционеров' была сведена к указанию пальцем общей дирекции выдвижения к курганам.

— Глядите, чтоб без глупостей! — проворчал он.

— Уж как получится, — неопределённо бросила через плечо Алина, принимая Костика под руку.

Алёнка, пристроив голову на плече Александра, молча и как-то отрешённо жевала пожелтевший стебелёк травы.

— Вкусно?

— Да как-то так... не так, чтобы... вот так вот...

— Шоколадку хочешь?

— Угу, — буркнула она безо всякого энтузиазма, с явственным оттенком безразличия.

— Эй, вы чего это, барышня?! — забеспокоился Александр.

Алёнка лишь подёрнула плечами. Не поднимая головы, она задумчиво глядела вслед Рязанцу, как раз отужинавшему и удалявшемуся на боевой пост — мерить шагами кромку молодого леса вдоль берегов ручья, охраняя их походный лагерь в состоянии боевой готовности 'военная опасность'.

А генеральный врач упоённо и, главное, со знанием дела рассказывал, как лучше всего в полевых условиях, то есть при минимуме оборудования, привести в удобоваримое состояние самый дрянной из самогонов.

— Не любишь ты его, да, па? — чуть слышно прошептала девушка.

— А за что его любить? Ты его когда-нибудь хотя бы просто нюхала?

— Да неудобно как-то... — неизвестно почему смутилась она.

— Чего там неудобного?! Над горлышком ладошкой помахала да понюхала, делов-то!

— Над горлышком?! — аж зажмурилась Алёнка. — Хи-хи! Это... это когда он кушать будет, да? Или когда зевает?

— Хм! Кто, прости, солнышко моё, зевает? Самогон?! Малыш, встряхнись!

— Какой самогон, па?! Я о Славике говорю! Не любишь ты его, да?

— О Славике... Погоди, каком ещё Сла..? О Рязанце, что ли?!

— Ну, да.

— Во, блин! А я-то, блин, подумал... А она — о Славике! Подожди-подожди, что-то ты меня совсем запутала... С какой стати я должен Рязанца любить или, как ты считаешь, не любить?!

— Ну, ты ведь так ругал его...

— Ругал, говоришь? — гетман встал. — Ты потому весь день как в воду опущенная?

— Ну, не только... И вчера ещё, когда звери эти...

— Э, нет, подруга дней моих суровых, так дело не пойдёт! Мы, весь наш маленький отряд, и ты в том числе, — не кисейные барышни позапрошлого века, страдающие над затёртым томиком стихов. Мы, нравится тебе это или нет, в боевом походе. Что было, то прошло, и пусть оно тебя уже, что называется, не парит. Если, конечно, это самое Вчерашнее не угрожает нашему Сегодня. В каждом дне предостаточно новых событий, а значит, новых впечатлений, забот и тревог. Вот если будем... хм, когда мы будем возвращаться и если пойдём этой же дорогой, тогда вспомним тех зверей и поглядим, не отпустил ли дьявол их снова порезвиться на лужайке. А сейчас — забудь!

— Если бы я могла забыть...

— А придётся! — отрезал гетман.

Только сейчас он заметил, что разговор у костра, пусть даже столь занимательный — об алкоголе! — прекратился, и всё внимание расслабившихся было путников сосредоточилось на них с Алёнкой.

— Ну-ка, пойдём, красна девица, прогуляемся! Под моим чутким руководством...

При этом он не просто подал руку девушке, но в полном смысле слова поднял её с травы и торопливо увлёк в сторону, противоположную как направлению убытия дозорного Рязанца, так и могильным курганам, облюбованным парочкой 'археологов'.

Пусть сумерки ещё только наметились, со стороны гор повеяло свежестью, и Александр с Алёнкой, сами того не заметив, оказались в настоящем раю — под сенью августовского вечера на юге былой России. Ей-богу, нет прекраснее сезона, времени и места на Земле! Однако гетман, обнимая девушку за талию, всё же продолжил нелицеприятный разговор.

— Довольно тебе хмуриться, малыш, посмотри, какая благодать вокруг нас! Святые места! Древние, давно забытые народы хоронили здесь вождей под могильными курганами. Как принесут сейчас Костик с Алиной шлем великого понтийского царя да как..!

— С Алиной... — задумчиво повторила за ним Алёнка. — Зачем вы с Алиной поссорились?

— Мы с Алиной? Поссорились?! Вот на этот счёт точно не парься, я тебе сто раз уже говорил. То-то думаю, блин, отчего ты... Рязанца ещё приплела! Мы, дружище, за двенадцать лет совместной жизни ни разу не поссорились. И, смею надеяться, не настолько друг дружке надоели, чтобы сделать это сейчас. Правда, отношения наши всегда были своеобразными. Да, мы всё время подтруниваем друг над другом, иногда может показаться, что перегибаем палку, но при этом... Ах, оставь, малыш, уверяю тебя, всё в полном порядке! Что же касается Рязанца... Вопрос не в том, девочка, люблю я его или нет. Он, кстати, достойный уважения молодой человек, старательный работяга, а как бойцу-разведчику ему вообще цены нет. Правда, немного разгильдяй. К тому же — как бы так помягче выразиться? — ну, несколько простодушен, и по простоте своей душевной иногда совершает глупости. Как, например, сегодня.

— Он хотел, наверное, как лучше, — несмело предположила Алёнка.

— Да не нужно, блин, как лучше! — взорвался гетман. — Когда он на посту, мы вверяем ему свои жизни, а не ждём от него манны с небес. Тем более — арбузов...

— Всё верно, па, но ты уже не в первый раз его ругаешь.

— Да, не впервой, это уж точно. Но ты вспомни, если бы я на реке не заставил его натянуть бронежилет, стрела — а это была страшная стрела-убийца, срезень! — вошла бы ему промеж рёбер. Ещё ругал на том же судне, когда он, вместо того чтобы чётко и быстро доложить об угрозе, начал трепаться Бог весть о чём. А сегодня, если бы Костя не подоспел вовремя, Рязанца, думаю, убили бы. А после — за компанию и нас... Его бы наказать плетьми, но я, как видишь, ограничился банальной руганью. Надеюсь, до него дошло.

— Всё равно нехорошо как-то...

— Да чего уж хорошего! Но кто-то ведь должен этим заниматься. Я по природе своей не злой и не жестокий человек. Просто кое-что умею делать чуть лучше других, уж не прими, пожалуйста, мои слова за пустую похвальбу. Я, простой русский солдат, пусть даже майор, вынужденно, по обстоятельствам двенадцатилетней давности, стал политиком, больше того — правителем. Научился стратегически мыслить, научился блюсти государственные интересы, обучать и воспитывать людей, руководить ими, проверять исполнение поставленных задач, наконец, отвечать за всё перед народом. За это люди оказали мне высочайшее доверие — наделили властью, позволили командовать собой. Даже ругать и наказывать, если есть за что. Теперь это моя работа, и она далеко не так проста, как может показаться со стороны. И я не зря получаю несколько более высокое, чем остальные, жалованье, не за красивые глаза пользуюсь гетманскими привилегиями...

Вот и сейчас, — подумал Александр, — я бессовестно воспользовался гетманскими привилегиями, забросил государственные и военные дела, плюнул на новоросскую общину и отправился в поход. Спасать тебя, малыш! Любимый мой малыш... А кто ещё, если не я?! Бывают в жизни ситуации, когда 'коза ностра' отходит на второй план перед 'коза миа', когда общественное 'наше дело' уступает место 'моему', личному, житейскому. Вот так-то вот, коза моя!..

Гетман шумно вздохнул и продолжил:

— Что до Рязанца, то я его исключительно ценю, потому без раздумий взял с собой в поход, но когда он начинает дурака валять, вынужден ставить его в рамки, даже ругать, а если не исправится — накажу в самый ближайший момент. Его работа — в мирное время честно трудиться, а в военное выполнять обязанности разведчика и приказы командиров...

Александр говорил, но самому ему казалось, что Рязанец девушку давно перестал волновать. Если вообще волновал с самого начала... Нет, она слушала, даже весьма внимательно, однако занимали её совершенно иные сферы бытия.

— Работа... — задумчиво повторила она. — Помнишь, па, ты спрашивал, кем бы я хотела стать, когда освоюсь и выучусь?

— Отчего же не помнить, солнышко моё?! Конечно, помню! Правда, выбор у тебя невелик. В солдаты не возьмём за отсутствием...

Он чуть было ни брякнул 'за отсутствием вакансий'. Вовремя сдержался, вспомнив, как она рыдала над могилой Маркова.

— ...за отсутствием у тебя природной склонности к войне. А в попы тебе вообще путь заказан. По-женски.

— Ой, да ладно, па! Ты всегда шутишь, а я... Я ведь серьёзно.

В голосе девушки Александру послышался всхлип, он резко остановился, крепко обнял её и пощекотал губами мочку уха.

— Прости, моя хорошая, я просто хотел, чтобы ты чуть-чуть расслабилась, но, кажется, перегнул палку. Слушаю тебя очень внимательно.

А сам против воли подумал: 'Прости, моя хорошая, но вероятнее всего, никем в этой жизни тебе стать уже не суждено. С другой стороны, раз уж Бог на свете есть, чем Его антипод ни шутит?! Даст Первый, станешь ещё'...

— Ну, так кем же?

— Я подумала, па, и решила... ну, если такое возможно... и если, конечно, нужно... я бы хотела стать врачом, вот! А пока буду учиться, могла бы поработать медсестрой. Правда, — Алёнка, покраснев, снова замялась. — Правда...

— Твоя правда, девочка, — успокоил её Александр. — Медицинский работник любого ранга — очень важная, нужная, почётная и благородная профессия. Тем более что и родная мама твоя... хм, да. Лично я — 'за' обеими руками. Уверен, и Алина нас поддержит. А что тебя смутило?

— Да просто Серё... ну, короче, один человек сказал, что для дочери гетмана можно найти работу попрестижнее, чем простая медсестра.

— Попрестижнее, говоришь... Дурак он, твой один человек Серёжа, вот что я тебе скажу. И ему тоже...

— Ой, па, не надо говорить! А то я буду... как бы... ну, стукачкой.

— Ну и словцо подобрала! Да ладно уж, живи. Честным фраером... А что касается непрестижной работы... Видишь ли, это понятие по сути своей очень субъективно, то есть не существует само по себе как данность — как этот старый бук, — он кивнул на ближайшее дерево, — как мы с тобой, как фляжка генерального врача, как винтовка Рязанца. Оно — ничто вне человеческих воззрений, вне чувственного восприятия, вне, если хочешь, моды. А раз оно целиком и полностью зависит от взглядов людей, которые сами по себе крайне лабильны... ох, прости, изменчивы, непостоянны, то изменчиво и само это понятие. Например, в Советском Союзе 1960-х годов все до единого дети хотели стать космонавтами, чуть раньше, в 1950-х, — учёными, в 1930-х — лётчиками, а в самом начале прошлого века — инженерами-путейцами. К слову, в начале 1990-х дети несостоявшихся космонавтов дружно захотели стать бандитами, а лет через десять — банкирами... Всё относительно и зависит от веяний времени. Между прочим, рост престижности той или иной профессии служит удобрением для множества сорняков на её красивой грядке. Здоровая же поросль специалистов при этом неуклонно выхолащивается.

— Это как, па?

— Это просто. Например, в конце прошлого века исключительно престижной у нас стала считаться профессия юриста-правоведа. В юридических ВУЗах и на соответствующих факультетах университетов конкурсы при наборе абитуриентов, и без того немаленькие, выросли до заоблачных высот. Как грибы, расплодились юридические кафедры в самых разных институтах, даже сельскохозяйственного профиля, да и самих институтов развелось превеликое множество. А кто будет учить студентов? Где набрать для этого опытных, знающих педагогов? Негде! Вот и преподавали там, грубо говоря, вчерашние сотрудники милиции да учителя труда и физкультуры. Плюс, что греха таить, зачастую дипломы юристов просто продавались тире покупались... Но вот представь, что наш добрый Док Николаевич свой диплом не заработал шестью годами напряжённой учебы, а купил. Как он будет лечить людей? Да просто через ж... ну, некачественно. Потому, если в развалившемся Советском Союзе было, скажем, тысяч сто хороших юристов-правоведов и примерно столько же средних, то в России начала двадцать первого века стало сто тысяч хороших юристов-пенсионеров, столько же средних предпенсионного возраста и ещё пятьсот тысяч молодых, перспективных, но весьма хреновых в профессиональном отношении. То есть хреновые спецы в общей массе юристов составили уже не единичный процент, но значительное большинство. Поняла, что такое выхолащивание?

— Да, па, спасибо!

— Не за что... Слушай, тебе вообще интересно?

— Конечно, па, конечно, интересно!

Судя по раскрытому рту девушки, так оно и было. Но даже если бы она сказала: 'Нет!' или просто дала понять, что — нет, остановить гетмана было уже трудно, он, что называется, завёлся.

— Понятие 'непрестижная работа' возникло в Советском Союзе, когда люди получали зарплату вне прямой зависимости от вложенного труда и меры ответственности за порученное дело, а так, мягко выражаясь, от балды, по среднему уровню, лишь бы не выделялись из общей массы трудящихся. Памятуя революционную традицию, рабочих принято стало называть пролетариатом. Между тем слово это возникло в Древнем Риме, где пролетариями именовались неимущие, деклассированные слои общества, люмпены, бездельники, существовавшие за счёт чужих подачек. Собственно, так наше государство и относилось к своим гражданам — как всевластный богатей к бессловесному серому быдлу... С начала третьего тысячелетия, когда в России в основном сошла первая пена 'дикого' капитализма, ситуация начала более или менее выправляться. По крайней мере, в серьёзном частном бизнесе люди стали получать относительно достойные деньги. А как иначе?! Если добросовестному мастеру платить копейки, он просто уволится. Хозяин, конечно, сможет найти ему замену, но даже если повезёт — случайно подвернётся порядочный человек, у него не будет должного опыта. А это означает снижение качества работы, что в условиях жесткой конкуренции — проигрыш и крах. Не думай, что так было везде и всегда, но в идеале для работодателей стало выгодно содержать опытных умелых работников на проценте с оборота, высоких окладах и тарифных ставках. Вот тогда и исчезло понятие 'непрестижный труд'. Если квалифицированный сантехник зарабатывает, к примеру, тысячу долларов в месяц, а библиотекарь — от силы двести, то последнему, гордому интеллигенту, в голову не придёт назвать работу первого грязной, а его самого — человеком второго сорта, унтерменшем...